Поэтесса до мозга костей

Проникновение в мир уфимской литературы позволило мне со всей физиологией проверить ощущения на себе, будучи медиком по образованию. Испытать мурашки на коже и дрожь в остове от творчества ярчайшей поэтессы нашей современности — Галарины. Для меня большая честь быть сопричастной обществу литераторов УФЛИ (УФимская ЛИтература), у истоков которого и стояла Галарина Ефремова.

Мне часто попадаются ее стихи в соцсетях. У меня есть лично подаренный ею сборник стихов. И сейчас я понимаю, что умалчивать свои чувства и эмоции от её творчества уже не могу. Именно потому, что для медиков внутренности костей самые сокровенные части человеческого тела, я и решилась назвать Галарину поэтессой до мозга костей. Объясню почему.

Когда я читаю строки из её стихов, передо мной проявляется поэзия внутреннего слуха и телесного чувствования, где слово не столько обозначает, сколько проживается. Эти стихи пишутся не «о» — они пишутся изнутри состояния, будь то утро у моря, материнство, усталость любви, размышление о Боге или ремесле поэта. Их ключевая особенность — доверие к тишине. Лирическая героиня не торопится с выводами, не стремится к эффектному жесту. Напротив, поэтика строится на улавливании не столько моментов, сколько более тонких переходов: от радости к тревоге, от любви к иронии, от веры к сомнению. Даже там, где звучит конфликт («мой личный ад внутри», «я — гладиатор усталый»), он не декларативен, а прожит и потому убедителен.

Морской цикл и тексты о путешествии работают как метафора предельной открытости миру. Море здесь — не романтический фон, а сила, способная «побеждать печаль», смывать боль, возвращать дыхание. При этом лирическое «я» не растворяется в стихии окончательно: оно остаётся человеком — «бусиной» на огромном полотне, уязвимой, но осознающей свою включённость в целое.

Особого внимания заслуживают тексты о любви и возрасте. Лаконичные строфы, выстроенные по принципу жизненных этапов, демонстрируют редкую честность взгляда: любовь не идеализируется, но и не обесценивается. Это поэзия опыта, где нежность соседствует с усталостью, а желание — с осторожностью. Шрамы на сердце становятся не трагедией, а формой памяти.

Философские стихи — о Боге, иллюзиях, слове — избегают назидательности. Галарина не объясняет, а размышляет вслух, оставляя читателю пространство для соучастия. Особенно выразителен мотив неприятия «упаковки» сакрального: Бог и Любовь здесь существуют вне эпитетов, категорий и товарных форм, что придаёт этим текстам внутреннюю цельность и этическую твёрдость.

Метапоэтические фрагменты — о стихах, которые «идут сами собой», о телесном ощущении слова, о немолчной работе поэта — формируют образ поэзии как судьбы, а не занятия. Это не романтизация ремесла, а его принятие со всеми издержками: без отпусков, без пауз, без гарантии покоя.

Для меня творчество Галарины производит впечатление цельного лирического дневника, где интимное не становится исповедальным, а личное — частным. Эти стихи не стремятся понравиться и не заигрывают с читателем. Их сила — в подлинности интонации, в умении быть уязвимыми и собранными одновременно.

Восхищаюсь уверенностью Галарины в своей красоте, что я подметила при личном общении, и с удовольствием принимаю для себя это чувствование. Это не прямое самолюбование и уж точно не «зеркальце, скажи», чаще это тонкая, почти незаметная, но устойчивая внутренняя опора, которая проявляется сразу на нескольких уровнях её текстов.

Во-первых, интонация и право на голос. Поэтесса говорит без оправданий. В её стихах нет извиняющегося тона, попытки «понравиться» или заслужить внимание. Она не просит любви — она присутствует. Даже в уязвимости звучит достоинство: «я могу быть ранимой, но это не делает меня меньше».

Во-вторых, телесность без стыда. Красота, осознаваемая как своя, проявляется в свободе говорить о теле — не как об объекте взгляда, а как о живом, чувствующем пространстве. В жестах, походке, дыхании, прикосновении. Такая телесность не кокетлива, она естественна, почти буднична, и оттого особенно сильна.

В-третьих, метафоры света и пространства. Уверенность в красоте часто «прячется» в образах: свет, воздух, простор, вертикаль. Лирическая героиня не сжимается — она занимает место в мире. Даже когда пишет о боли, мир не схлопывается, а продолжает дышать.

В-четвертых, отношение к любви. Любовь в таких текстах — не спасение и не компенсация. Это встреча равных. Возлюбленный не наделяется функцией подтверждать её ценность. Если он уходит — трагедия есть, унижения нет. Красота здесь — не в том, что её выбрали, а в том, что она есть. В-пятых, спокойствие формы. Уверенность слышна в ритме: нет суеты, чрезмерной украшенности, «крика» приёмов. Строка держится сама. Даже сложные образы поданы как нечто само собой разумеющееся — без демонстрации мастерства.

И последнее, ирония без саморазрушения. Галарина, уверенная в себе, может иронизировать над собой — но эта ирония мягкая, не уничтожающая. Она смеётся, не обесценивая себя, а подтверждая внутреннюю свободу. Такая уверенность в красоте проявляется не в словах «я красива», а в ощущении: мне не нужно доказывать своё право быть увиденной. И читатель это чувствует — на уровне дыхания текста, а не деклараций.

В целом творчество Галарины — это поэзия зрелого чувствования, в которой жизнь принимается не как подвиг и не как драма, а как путь — от Любви к Поэзии и обратно.