Имажинисты. Часть третья

Как имажинисты и футуристы «любезностями» обменивались

 «Образоносцы» испытывали особую тягу к футуристам (с придыханием дракона). В частности, влёк их Владимир Маяковский, тот ещё дебошир. Конфликты, подобны эмалированным тазам – гремели раскатисто в руках творческой богемы. Если возникала словесная перепалка между футуристами и имажинистами, то победителями выходили: те и другие. Как-то поровну делили они корону. Свистуны – Есенин, Мариенгоф, Маяковский (из двух лагерей) умели закидывать друг друга жаром-холодом; пальцы в рот им не клади. Драк приличных хватало. Оплеух, подзатыльников, ушинадераний – в виде слова, в виде поэзии.  

Например, случай с «украденными штанами», прочно застолбивший себе место в литературе. У Маяковского имеется стих «Кофта фата»:

Я сошью себе чёрные штаны

из бархата голоса моего.

Жёлтую кофту из трёх аршин заката.

По Невскому мира, по лощёным полосам его,

профланирую шагом Дон-Жуана и фата.

Но по стечению обстоятельств – штаны, сшитые из голоса поэта, применил, «одел» и Вадим Шершеневич в одном своём стихотворении: «Я сошью себе полосатые штаны из бархата голоса моего». Как оказалось, Шершеневич не знаком, не читал и не слышал «Кофту фата» Маяковского, где рдеет та злополучная строчка. И Анатолий Мариенгоф уверял, что кражи никакой не было со стороны поэта-имажиниста: «Такие катастрофические совпадения в литературе не редкость, но попробуй уговори кого-нибудь, что это всего-навсего проклятая игра случая».

Крошечный инцидент «со штанами» перерос в анекдот, в словесную клоунаду, которую устраивал Маяковский. Стоило только имажинистам и футуристам собраться где-нибудь на поэтическом вечере, и в момент выступления Вадима Шершеневича, Маяковский обязательно, всенепременно… как ванька-встанька, вскакивал со своего места, выходил на середину зала и кричал как оглашенный: «Шершеневич у меня штаны украл!».

Есенин чесал частушкой, легко и задорно:

 Ах, сыпь, ах жарь,

Маяковский – бездарь.

Рожа краской питана,

Обокрал Уитмана.

В ответ Маяковский, покусывая губы, зычно отвечал:

 Ну, Есенин,

Мужиковствуюших свора.

Смех!

Коровою

в перчатках лаечных.

Раз послушаешь…

но это ведь из хора!

Балалаечник!

Не забывал упомянуть он и прочих имажинистов, рассыпая эпиграммы как подсолнечные семечки. С шелухой и без шелухи.

На свете есть много вкусов и вкусиков:

Одним нравлюсь я, другим Кусиков.

Квалифицированных работников было мало.

Конечно, не забыли ни о Шершеневиче, ни о Мариенгофе.

Шершеневич в приёмной лежал вместо журнала,

а Мариенгоф разносил заждавшимся кофе.

Анатолий Мариенгоф не заставил себя долго ждать. Со сцены он прочёл хриплым «извивающим как змея» голосом. Он вопрошал:

 При чём тут левый фронт и фланг,

Куда, Владим Владимыч, прёте?

На правый, дылда, встань!

На правый встань, болван!

Да не в поэзии, а в роте!

Приятно смотреть-читать эти литературные «закусы». Не просто поэзия с хвостами и языками, а целое пиршество остроты фраз, игры разума. Блюда те кушать бы долгими ночами, вечерами. Порой создаётся впечатление, что нет того отрезка, точки, где бы поэт начинался или заканчивался. Поэт – это вечность! Вечность – стоическая, неразрываемая и незабываемая! Между тем, поэты – выходцы из разных своих «аквариумов», при встрече выдавали не только эпиграммы, но и просто разговаривали изумительной с шипами-гвоздями прозой. Колоть да подкалывать и по полной программе!

Описал в своих записках один уникальный эпизод Рюрик Ивнев:

На лестнице мы столкнулись с Маяковским. Мариенгофу ничего не оставалось, как поздороваться и добавить иронически:

– Владимир Владимирович, вы напоминаете мне тореадора.

Маяковский держа в зубах папиросу, как сигару, вынул её на секунду.

– Вы хотите сказать, что похожи на быка. Не напоминаете даже телёнка.

– Я не люблю телячьих нежностей, а вы уворовываете у меня строчки.

– Я бы скорее повесился, чем стал копаться в вашем хламе!

– История рассудит, кто во храме, а кто во хламе, – парировал Мариенгоф.

………………………………………………………… ………………

Здесь пропустим чуть-чуть. Так как менее остроумно вышло. Но один кусок (чуть жирненький) добавим.

– Слушайте, Мариенгоф, могу составить протекцию – директор просил найти клоуна.

Анатолий сделал серьёзное лицо и участливо спросил:

– Что же вы отказались?

– Потому, что вы предъявили читателям свою визитную карточку, где представляетесь клоуном и коробейником счастья одновременно. Удивляюсь, Рюрик, как вы выносите его пустую болтовню. – И, не оглядываясь, размахивая огромной палкой, напоминающей дубину, Маяковский стал быстро подниматься по лестнице...

Правда, читая этот диспут, иногда кажется, что Ивнев собрал все диалоги в один присест, день. Будто за один раз разговор и произошёл. Сомнительно, сомнительно! И, между прочим, Анатолий Мариенгоф слегка… какую-то десятимиллиметровую полоску, плевок, побаивался Маяковского, – а вдруг спасует однажды он перед этим столбом фонарным. Да, робость лезла нечаянно и гнусно.

 Поэты почти как спортсмены, или древнегреческие мудрецы – без лишней доли зависти и подлости. Всегда честно, с непотаенной благородностью обменивались колкостями, косточками. Никакого затаптывания в дорожной пыли и макания в грязной луже. Чай, не в сортире. Но, что кривить душой, драться им доводилось. Хвастался Мариенгоф – всем поразбивал носы поэтам-акмеистам, поэтам-футуристам и прочим задирам. Сергей Есенин – известный зачинщик кабацких побоищ. Но мелочь всё то. Погонять кровь каждый мужик обязан!

 Критик-хитрюга

Как же помним, конечно, помним Алексея Елисеевича Кручёных, поэта-футуриста. И он жабу съел на критике. И критика его, какой-то частью, походила на документирование жизни. Он торопился уложить на бумагу своих соплеменников. Преимущественно, досталось Сергею Есенину. Критик написал кучу разоблачительных книжек про Есенина. Иногда Кручёных в своих трудах выходил из кодекса великодушия: ну, пёрло его и распирало. Однако без клеветы, без той нежелательной ядовитой смеси, что могла расползтись повсюду, распространяя зловония. Держал себя в руках поэт-футурист, как мог. И заслуживает внимания один из курьезных случаев, произошедший однажды с Алексеем Кручённых в издательстве «Современная Россия» и на квартире Ивана Грузинова.

 Весной 1925 года Кручёных предложил издательству книгу – она направлена всей своей «массой» против Есенина. И заголовок крайне двусмысленный: «Почему любят Есенина». Главный редактор значительно фыркнул, то есть, отказался печатать рукопись. Имажинист являлся сотрудником издательства, и у них вышло две книги Сергея Есенина. Не по-товарищески получится, если пустить в оборот критику на рязанского поэта. Кручёных что-то мямлил, швыряя неубедительные доводы. Пыжился, краснел как варёный рак. Но издательство осталось непреклонным.

 Летом, опять же в «Современной России», где топтался Кручёных, ему навстречу попался один из друзей Есенина – А.М. Сахаров. И поэт-футурист-критик пожаловался ему на свои беды; и жизнь ему ныне не мила – ну, как же – не публикуют его «прелесть» про Есенина. К его неописуемому удивлению, Сахаров согласился, возможно, и прослезился. Он посчитал, что Есенину, на тот период времени, злостная критика не только не повредит, а даже приумножит его несокрушимую славу. Обещал поговорить с рязанским сорвиголовой. Кручёных мысленно подпрыгивал от счастья до потолка. В реальности осуществить эти прыжки в высоту ему мешали снующиеся туда-сюда с бумагами сотрудники издательства. Да и подпрыгивать Кручёных перестал ещё в младенчестве.

Спустя несколько недель или дней выяснилось, что Есенин ничего против не имеет, относительно изрыгающего пламени критика. Пусть жжёт автор! Но разговоры о книге тянулись до осени. «Современная Россия» баламутила что-то. Не по душе ей этот литературный «артефакт». И в ноябре, опять в злополучном издательстве, Кручёных (жил он там что ли?) повстречался с Сергеем Есениным. Он для осторожности спросил Есенина, якобы как он относится к его неопубликованной книге? На что похабник и скандалист ответил, якобы он не имеет морального права вмешиваться в личное дело Кручёных; критика у нас свободна как птица.

После, Есенин идёт на квартиру Ивана Грузинова. За ним, как тень… едва живая тень, следует Кручёных.

На квартиру пришёл Александровский. Нарисовался внезапно на столе портвейн, забрякали звонко рюмки. Есенин повеселел, начал подтрунивать над критиком:

 – Кручёных перекрутил, перевернул литературу.

– Напишите это и подпишитесь! – вовремя подсуетился Кручёных.

 И когда он успел выудить бумагу, чернила из своего портфеля? Вот мастак! Он хотел, во что бы ни стало получить письменное согласие от Есенина на печатание книги, направленной против Есенина. Парадокс парадоксов! Для удобства желчный критик услужливо подложил книгу под лист бумаги, открыл пузырёк чернил. И «повис» в ожидании.

 Есенин, пребывая в лёгком опьянении, принялся возмущаться.

– При чём тут согласие, что за вздор? При чём тут подписка? Что это – подписка о невыезде, что ли?

 Кручёных умолял, он просил. И вероятно встал бы на колени. В конце концов, Есенин сдался и написал, что нужно, под диктовку Кручёных. И пока писал – ухмылялся, смеялся и рыгал. Ничего глупее в жизни не подписывал – говорила его физиономия.

 Опять на первый план вылез портвейн. Есенин себя не обидел – налил в рюмашку. Кручёных, как всегда ловко как жонглёр, подставил свою рюмку… она, наверное, тоже из его портфеля. Однако, обнёс его рязанский поэт. Ни капли портвейна не попало в желудок рукастого поэта-критика-футуриста. 

 Есенин в явной злобе проговорил:

– Таких дураков нам не надо!

 Запахло приближающейся бурей. Спёртый воздух в квартире принялся дрожать, вибрировать. Все почувствовали нарастающее клокотание Есенина. А значит, в ход могут пойти его кулачища. Кручёных, как профессионал-оценщик всяких обстановок, тут же собрал свои вещички – канцелярские принадлежности. Закинул их торопливо в портфель и прошмыгнул в дверь. И был таков!

Продолжение следует…