Горячий лёд. Часть вторая

Абсурдная, грубая поэтика в стихотворении Айдара Хусаинова о Мандельштаме, звучит, на наш вкус, как площадная брань в сторону невинной жертвы, пострадавшей за правду. И лучше было бы стих вовсе убрать из книжки. Но вольному – воля.

Тем более, сегодня ложится ответственность и надежда на русскую поэзию, несущую миру и граду ощущение подлинной, гуманной (в христианском смысле слова) и личностной религиозной веры, данной в ощущении и через высокохудожественные высказывания. Собственно, веры, умно выраженной в стихах. (Не архаической, мифической и родоплеменной.) Есть такая русская европейская поэзия – есть добрый разумный человек. Нет – есть навязчивый, не игровой уже, грубый абсурд. Только вместе с такой русской поэзией в нас снова начнут появляться, выглядывая друг на друга лицами, забытые милые люди, которые были в прежней, дореволюционной России. А не монстры и звери Босха двадцатого века.

И к Мандельштамовской поэзии стоит присмотреться, чтобы раз и навсегда усвоить её уроки, понять, о чём собственно она. Не то, что сотворили с русским поэтом злобные якобы атеисты, сделав из него мученика за правду. И не злодеями даруются небеса пострадавшему, они только преступно лишают его жизни.

Обязательно присмотритесь к Мандельштаму, друзья-читатели. Главное начать. (Некоторые уже запели его стихи на эстраде.) Для меня в 70-е – 80-е годы прошлого века его стихи был просто глоток воздуха. И сейчас он же – чистый горный воздух. И если не сразу (бывает мгновенно и навсегда, как первая любовь), то лет через 20-ть – 30-ть к присмотревшемуся читателю придёт какое-то понимание смысла жизни в век бессмысленных войн и революций. Мандельштам – это поэт, который своим современникам, свихнувшимся, слепым от злобы, жить с которыми ему довелось, нелюдям с перекошенными расстрельными листками вместо человеческих лиц, пытался открыть глаза на то, что они в действительности творили с Россией и людьми. И что за абсурд это был на деле. Но они, вместо того, чтобы прислушаться, «сотворили» то же самое и с ним. И писать нам о трагедии поэта в сухом, грубом стиле палачей-абсурдистов – значит, ничего о ней не написать по существу. Бумага, конечно, стерпит. Стерпит и невинно осуждённая ранее жертва. А куда ей деваться?

Не будем насмехаться над этим. Оставим тупое кощунство грубым римским прозелитам-язычникам, глумливо бросающим первых христиан на арену со львами. Они и были первые абсурдисты, извращающие суть человеческую, а могли бы оказаться приличными людьми, познай они тогда мгновенно любовь и милосердие Бога. Но добрый человек умер в них, так и не родившись.

И Мандельштам ведь был не единственный русский поэт, обречённый на муки в то трагическое для людей время. Гумилёв, Есенин, Клюев, Хармс, Заболоцкий… всё жертвы.

Если поэт был настоящий, а не «революционный» или «советский», то узурпаторы законной власти в стране устраивали над ним судилище.

Новая власть разрушала храмы, ставила себе памятники и давила русских поэтов. Поэтому Есенин и написал: «Прошу, не ставьте памятник в Рязани».

Потому и Мандельштам требует от своего читателя глубокого личностного постижения. И напряжения многих, если не всех, творческих читательских способностей для оного. Не просто знания языческой мифологии или национальных особенностей.

И чтобы уже закончить затянувшийся (я слежу за мыслью) разговор об этом, скажу последнее.

Стихи поэта христианской цивилизации (до сих пор нового и передового сознания человечества) – это не простое автоматическое, внешнее, природное начало жизни, общий современный миф, поглощающий индивидуума и его личное сознание.

Весь Мандельштам вот в этом: «Будь ласков»… А это – глубоко интимное, личностное, именно христианское любовное мирочувствие. (Не игрища языческие.) За него поэт и поплатился некогда. Не ко двору, не ко времени была такая любовь – все силы должны были уходить на ненависть к «врагам пролетариата», которых тут же придумывали и назначали в этой чудовищной игре с чужими жизнями. Абсурд революционный, барачного типа: нагадить в вазу во дворце – осуществить мечту, отвести душу, утолить вековую скорбь.

Тут конец страстям по Мандельштаму.

2

Потому особенно прекрасны и трогательны стихи Айдара Хусаинова о Рождестве Христовом. Чистые строки, мотивы о младенчестве, незамутнённом ещё насильственной жизнью мира, лживой и жадной. Они не столько религиозны, сколько поэтичны, этим и убедительны.

Другое достоинство новой поэзии Айдара Хусаинова – его подчас изумительно смешной, при этом не покидающий лирического, вдумчивого смыслового поля и очень индивидуальный (!) юмор. Но я уже писал об этом подробно (когда писал об его «Адреналинии»). Хочу добавить, что обаяние такого юмора часто встроено в саму структурную двойственность, тюркско-русскую значимость стихотворения. Нам думается, оно (необычное обаяние этой поэзии) естественно и перспективно благодаря двуязыковому мышлению поэта, его специфической билингвистической двузначности. Несколько слов об этом.

Когда тюркское мерцающее миросозерцание в сознании поэта брачуется с русско-славянским, реалистическим (понятийным) и христианским мироощущением – тогда происходит рождение беспрецедентного пока ещё в уфимской русской поэзии феномена. Хусаинов едва ли не первый башкирский поэт, который сам пишет стихи по-русски. Этим и интересен. Это вам не Мустай Карим или Мажит Гафури, которые существуют в русской культуре благодаря русским переводам их творчества. Благодаря другим, переводчикам. Айдар Хусаинов сам себя «перевёл» на русский как башкир по крови, но пишущий по-русски. И если великий Мустай Карим не позволял себе этого, значит подобное – либо легкомыслие, либо непосильный подвиг. Ясно одно: в этом есть и необычайная для башкира по происхождению трудность. Кровь нельзя списать со счётов. Она напрямую связана с духом и с родным языком. Этого не переломить, и это в любом случае скажется в чужеродном слове, пусть сам автор этого не заметит. Так немец говорит по-русски «дороКа» (а не дорога). За поэта Айдара Хусаинова не работает артель отменных или посредственных переводчиков с башкирского. Более того, он сам подхватывает мотивы русской поэзии, сам их осмысляет и выражает на свой страх и риск.

Русская поэзия давно принадлежит христианскому миру, в отличие от молодой, ещё сильно языческой тюркской поэзии, с её материалистическим, орнаментальным, часто просоветским мировоззрением. Мифологические герои ещё часто лишены человеческой психологии (человечности) и такие же бездушные их антиподы, силы зла, только знаками (плюс-минус) и отличаются друг от друга. Поменяй знаки – и ничего в психологии этой не поменяется. Также они будут бороться друг с другом, не на жизнь, а на смерть. Это просто два полюса природного мира. Но человек не есть только природа. Уже со времён воплощённого бога, с началом христианской цивилизации человечество имеет удивительную возможность прикоснуться и приобщиться к Абсолютной Личности – надприродной индивидуальности. Это чудо новой, подлинной реальности, в отличие от реальности ветхой – языческой.

Вот и в русской культуре уже давно существует великая религиозно-философская, очень индивидуальная, личностная мысль, усвоенная и развитая лучшими, сильными русскими поэтами и прозаиками. Со времён Ломоносова, Державина, Тютчева и т. д. Есть в русской литературе разработанный мотив не только примитивного геройства фольклорного типа (грубой, хотя и доброй силы), но и мотив развитой, милой, прекрасной человечности (тот же «маленький человек» у Пушкина – «бедный Евгений» из «Медного Всадника», Акакий Акакиевич Гоголя, Максим Максимыч Лермонтова и т. п.) Тот же поэт Мандельштам, как и Ходасевич, и Г. Иванов были культурными людьми, читали великих мыслителей-философов, и не только русских, но и Западной христианской цивилизации. Вместе – это величайшая культура. Отсюда и глубина в русской поэзии, в её философской лирике. В коротких стихах у таких поэтов – весь мир, всё индивидуальное мировоззрение. Время и вечность преломляются в них остро, оригинально, тонко, неповторимо. Не всегда постижимо для массового сознания, погрязшего в общих местах, штампах, топике сплошных самоповторов и повторов чужого и многажды бывшего, затёртого до автоматизма. Величайшая в мире русская лирика – это вам не переводы чего-то одного и того же, скажем, с башкирского на русский, или с русского на башкирский (не всегда понятно). Не всегда поймёшь, кто там кого перевёл. Это феномен массового сознания, не прошедшего строгой школы индивидуального становления глубоко личностной сознательности или осознанности. Исторической и частной школы философского и понятийного мышления христианской эпохи, культуры и цивилизации. Когда мир делится не на героев и негодяев (чёрное и белое), а на людей, братьев и сестёр.

Попробуйте сами написать относительно небольшое оригинальное стихотворение на русском языке, но чтобы это было вместе с тем узнаваемое, универсальное и родное по великой мысли и чувству стихотворение. Да ещё и в рифму, с цельной и необычной композицией, со своим ритмом и интонацией. И своеобразным выражением, необычным и вместе с тем как бы знакомым. И вы поймёте сами, что это – самое трудное и есть в словесном искусстве. Это трудно неимоверно. Поэтому даже немногие достижения на этом пути уже ценность.

Айдар Хусаинов заслуживает снисхождения как первопроходец-башкир в русской поэзии. Но в то же время как русскому поэту снисхождения ему не требуется, он сам – на пути вечного восхождения к вечно новым, уже человеческим ценностям христианской цивилизации – и в жизни, и в искусстве. А мифы остались в истории культуры, это её отработанный пласт.

И нужно понимать, что ещё и сегодня в Уфе это не слишком распространённый, достаточно рискованный феномен, когда по крови башкиры, татары или марийцы, или другие представители малых народов страны, пишут по-русски. Пишут с разным успехом, в каждом отдельном случае. Это очень личное занятие.

Но все они, в случае удачи, обогащают новым взглядом на вещи поэзию великой русской культуры и самый её язык.

Этакий лиро-эпический, слегка кудрявый, посмеивающийся либо наоборот элептический (сокращённый), классически-лаконичный, отстранённо-мудрый, назидательный тон – такой двойной взгляд на вещи свойственен поэзии Айдара Хусаинова. Он бывает узнаваем читателем мгновенно. И выражается взгляд этот, в том числе, как бы смешными, новыми, неожиданными для читателя сочетаниями слов. Я считаю это удачей в целом.

Грамматический юмор, детские считалки, известные песенки, звучащие сквозь строки, натуралистически выпуклый частный взгляд на историю Валидова (в «Горячем льде») – так и просятся на занимательное прочтение к читателю. Автору не откажешь в умной наблюдательности. Стихи, обращённые к молодёжи (или к молодой поэтессе) – истинно забавны и поучительны. Так что и молодёжь, и поэтессы должны быть, в сущности, глубоко признательны и благодарны поэту Айдару Хусаинову. Много доброго сказано про Уфу. К тому же автор окрестил окрестности наши весёлым именем Башкирда, которое, кажется, сам же и придумал (или где-то нашёл). А в общем:

Знает каждый пионер,

Что Башкирия – карьер.

Из него все тащат соду,

Чтоб вообще жилось народу.

И, однако:

Так наша жизнь унылая всё длится,

Но срок придёт – и тайные дары

Предъявит миру Башкирда родная,

Настал бы только этот самый срок.

Будем надеяться на это.

Подробный разбор проделан мной в рецензии на предыдущую книгу стихов «Адреналинию». А принципиально нового пока сказать мне нечего. Но дело в деталях. Читайте. Это красиво, весело, если не просто абсурдно. И со временем за этим своеобразным выражением на русском языке проглядывает всё больший поэтический материал. Автор, следовательно, растёт, меняется.

Итак, построчный разбор я уже делал, а здесь ограничиваюсь общими и существенными соображениями.

Примеры к сказанному мной читатель подыщет и сам, в подборке стихов Айдара Хусаинова он их найдёт.