Горячий лёд. Часть первая

Нельзя не отметить нежных и чистых строк в любовной лирике, начиная общий разговор о стихах Айдара Хусаинова и, в частности, о его небольшом новом сборнике. Слишком часто современные поэты если и пишут о любви, то стихи у них получаются о чём попало, только не о любви к другому (другой) как предмету (простите за слово) своего обожания.

Поэт нынче влюблён сам в себя, он любуется собой, даже когда пишет (взгляните на него!) о своей возлюбленной. Он принимает разную позу и смотрит на себя со стороны (как он хорош!). Так это было у советского поэта Евгения Евтушенко. У таких «поэтов-артистов» на первый план выскакивает мотивчик самолюбования: ах, как я изысканно пишу о любви к женщине! (очередной). Ах, как я прекрасен, когда читаю то, что пишу, восхищённой мною публике! Это, конечно, поза, а не поэзия.

Айдар Хусаинов в лучших любовных стихах пишет о своей единственной любви с болью и нежностью. (Не о множестве женщин из любимой коллекции, не о трофеях коллекционера.)

Он хочет понять, почему любовь у его лирических героев не сложилась в прочное отношение на всю жизнь. А промелькнула, изменила. Так автор целого ряда стихотворений до сих пор остаётся верен первой реальной любви к женщине-супруге в своих мыслях о ней. Её рядом давно нет, а мысли о ней не дают покоя. Перед читателем два одиноких лирических персонажа, из которых один ищет близости, а другой её не хочет. (Сюжет стародавний, распространённый в литературе, обыгрывающийся по-разному.) Нельзя соединиться, но можно бесконечно вопрошать неблагосклонную к тебе возлюбленную, почему она воротит от тебя нос. Как будто она может сказать в ответ что-то новое. Но у автора «Горячего льда» (и прочих книг) вопрос ставится под интересным углом: любовное, иррациональное, в сущности, чувство, переводится им в практическую область. Лирический герой его стихов уверен, что потерпи любимая немного, и они зажили бы счастливой жизнью. Но этого почему-то не случилось и пришлось им расстаться. Блажен, кто верует.

И тогда у поэта получаются грустные и утешительные в самой своей безутешности строки. Не назидание, а чистая любовная лирика. «Пошлите мне девочку с нежной душой». И т. д. (Ясно, не злобную ведьму.) В них автор не грозит любимой, не бранит её за то, что она такая-сякая (ещё и не такая!), а просто продолжает любить её превращённый в своём непрестанном страдании-осознавании образ, несмотря даже на реальную разлуку. А возможно, как раз благодаря ей. И удивительное дело, такая любовь возвышает, преображает автора и его читателя, а стихи поэта делает ещё большей, чудесной реальностью. Не запечатлеваемую на плёнку или вездесущую цифру, в противоположность ежедневной обыденности, беззастенчиво рекламирующей саму себя в виртуальной реальности.

Похоже, что невоплощённая любовь и есть любовь подлинная, избежавшая самоубийства насилием семейной жизни, в невыносимых условиях её ежедневного «подвига». Насилием слишком общими целями, продиктованными архаическими представлениями человека о мироустройстве и распределении ролей в семье. Не личным творческим подходом. Мифом о «ячейке общества». «Ячейка общества»… звучит неплохо. И неважно, что мифическое общинно-родовое начало поглотило индивидуальное становление творческой личности частного человека. Важно, что папа служит маме и обществу, мама служит ребёнку (или папе и обществу), а ребёнок из последних сил старается угодить им всем. Случаются минуты общего торжества. Они с фурором запечатлеваются на фамильных фотографиях. Растут толстые альбомы семейных хроник. «Ячейки» вписываются в железобетонную историю города, страны, страшно сказать, космоса. Иногда такую ячейку поджидает идиллия с бриллиантовой свадьбой. Всё хорошо. Вот только некогда частному человеку прозреть, всё происходит как в «Смерти Ивана Ильича» у Толстого.

Некогда задуматься о смысле жизни, как задумался поэт, надо её жить автоматически.

Вот и обрастает чисто мифическая архаика массового сознания, внедрившись в головы отдельных людей и персонажей материалистическим панцирем ещё и научно-технического прогресса, родственного ей силой всё той же инерции. И не остаётся на свете человека. Да и был ли он когда-нибудь? Разве что в мечтах распятого Бога и в святых молитвах странников. Что ж, и этого немало!

Но ещё, конечно, в дивных, вдохновенных стихах и сладких звуках… Такое искусство должно ощутимо возвышаться над своим ремеслом, не порывая с ним совершенно. Это требует постоянной работы души от поэта.

Поэзия там, где веет живой дух. Всюду.

Не в материальной природе, не в прогрессе.

О природе уже древние знали то, что современная наука забыла, отделавшись от алхимии. С водой был выплеснут младенец, осталась одна химия. Таблица элементов. Магическая цепь материалистического мировоззрения замкнулась, скованная гипнозом современной научно-технической мысли. Сила инерции отныне правит интеллектом и миром. И только поэтический дух свободно веет поверх барьеров. Только им жив человек.

«По-настоящему свободный и добрый человек еще не родился».

Подлинная любовная лирика поэтов, в частности Айдара Хусаинова, принимает эти бесконечно мучительные роды индивидуальной души, освобождение её от идолов рода на глазах у вдумчивого читателя. Ибо есть надежда на освобождение человеческого сознания изнутри, с помощью личного духовного (творческого) прозрения.

Страсти по Мандельштаму (отступление)

Другое дело, стихи Айдара Хусаинова о Мандельштаме. Они, мягко говоря, менее удачны. Дальше абсурдистского миросозерцания автор в них не продвинулся. Но Мандельштам лишь начинается за чертой злостной абсурдистики и нелепости, насильственно подавляющей своей тяжёлой пятой весь 20-й век. Брехт, Сартр с Камю, Джойс, Беккет… Это конец свободному художественному творчеству под натиском матрицы, мёртвой материи и образованного ей интеллекта (слепка с неё). Абсурдизм (направление в искусстве, зеркало мирового абсурда), открывший в 20-м столетии как бы новый слой в самой бестолковой реальности, поначалу казался свежим и смешным. Но со временем новый стиль быстро выродился в пустой и злобный абсурд, а соответствующая ему действительность не стала лучше, напротив, её сделалось невыносимо много. Недалёкая действительность просто стала подражать своему «искусству», карте местности, утратив реальность и живость в симулякрах одряхлевшего в самоповторах модерна окончательно.

Зло отвратительно, потому что навязчиво своей непристойности. Его вера в банальность всего на свете (кроме себя) – есть вера наоборот. Ложные верования и мифы её не совместимы с истинной верой и чудом. Поэтому самое убедительное и впечатляющее, что смог сделать лучший из французских абсурдистов Альберт Камю – это создать свой правдивый шедевр («Посторонний»). Его «посторонний» искренне скучает (ни во что не верит) среди массового лицемерия и ханжества. Сам Камю не видит другой основы для сознательной жизни активного человека, писателя, кроме сизифовской. Да, механическое действие (сизифов труд), необходимая часть ремесла, но его недостаточно для полноценного, осмысленного и свободного искусства, каким, бесспорно, является поэзия христианской европейской цивилизации. Приоритетным для неё по-прежнему остаётся свет незакатный (нерукотворный). Электрический свет лишь оттеняет его чисто световую, нематериальную природу. И даже для сотворения «сада камней» желательно иметь в виду нечто аналогичное, например, Дао. Сизиф пусть отдохнёт.

Я сейчас приду к Мандельштаму. Революция это только часть общей теории абсурда, покрывающего любое зло и противостоящей смыслу жизни вообще.

Но нам, в отличие, например от Камю, необходимо присмотреться к иному основанию, которое лежит по ту сторону безразличия и сизифова механического (бессмысленного: без веры – без понимания) труда. Присмотреться стоит, чтобы понять (осмыслит вполне) хоть что-то уже на этом свете.

И тем более следует к нему присмотреться регистратору обыденности, писателю, большому художнику, каким Камю и был, хотя бы в потенции. Камю, замечательный, любимый нами писатель, здесь просто символ современной теории, превращённой в старого колдуна, творящего заклятия (в постмодернизм). Этот идол, доживший до сегодняшнего дня, похоронил и классику божественных тождеств, и высокий модернизм, и реальность самого чуда в Искусстве слова от начала времён.

Я уже иду к Мандельштаму.

Но антирелигиозные страсти, против истинной веры направленные и свойственные всему 20-му веку (и фашизм, и нацизм) сбивали с толку и сами оказывались ещё более фанатичными, чем порой бывали страсти, связанные как-то (пусть криво) с христианской верой или тому злу, которое ей приписывалось. Например, религиозные войны, «святая инквизиция». Хотя там были виноваты всё те же земные страсти человеческие, их заблуждения – но отнюдь не истинная вера. Никогда Христос не устраивал никаких войн, ни против кого, ни за какие государства.

«Царство моё не от мира сего» – самый прекрасный стих, равный Шекспиру и Пушкину. Какой уж здесь абсурд. Абсурд и безумие – отрицание этого Царства миром (общей теорией и практикой абсурда).

И вот я подошёл к миссии Мандельштама как великого русского поэта 20-го столетия, противоставшего времени жесточайшего, ненавистнического и повсеместного абсурдизма. Чувственное, интеллектуальное, провиденциальное художественное творчество поэт, автор гениальных, божественных «стихов о неизвестном солдате», слил с духовным откровением своего времени. Поразительно и благодатно, и так питательно его визионерское видение событий. Это, конечно, подвиг. За это и поплатился жизнью мирный «гражданин мира», по-русски странник, перед теми, кто хотел видеть всё по-другому, не по-божески или христиански. Перед теми, кто отнимал бестрепетно жизни миллионов людей, сеял ядовитые зёрна истинного безумия и кому выгоден был такой злостный, совершенно бессмысленный абсурд – и в жизни и в искусстве.

Не телеология и смысл свободного духа мировым ростовщикам была важна, не философия свободы или философия свободного духа, за которую боролся ещё Николай Бердяев (великий русский философ) и вся передовая культурная русская традиция, в которой поэт выше даже царя, когда пророчествует. А не пророчествует, тогда он и не поэт вовсе. Вспомним Лермонтова, Пушкина. Но таков в лучших своих стихах и Мандельштам.

Нелепо было бы поэтому и писать о поэте Мандельштаме в «терминах» абсурда, с которыми он, к слову сказать, успешно справился в своём индивидуальном творчестве. А за него только поэт и отвечает перед людьми или Богом.

Окончание следует…