Все новости
ЛИТЕРАТУРНИК
17 Января 2020, 20:33

Вадим Леванов: одинокий русский драматург

Когда соприкасаешься с каким-либо крупным явлением – в любой области! – каждый составляет о нём своё и только своё впечатление. Так, например, говорят о крупных городах, которые вроде бы все знают – однако в них есть заветные для сердца места. Вот и получается, что у каждого человека «своя» Москва, «свой» Париж… Однажды подруга-москвичка мне так и сказала: «Хочешь, покажу тебе «свою» Москву?» И повела меня неведомыми мне доселе потайными тропками, любимыми своими дорожками и скверами…

И в этой статье мне хочется именно показать «своего» Вадима Леванова – такого, каким знала его только я.
Мы встретились на весенней сессии в московском Литературном институте им. Горького в апреле 1994 года. Я в тот момент с трудом приходила в себя после тяжёлой операции, разрушившей мои надежды на материнство, а Вадим совсем недавно встал на ноги после страшной травмы и нескольких лет инвалидной коляски… Я шла с неподъёмными вещами (на все сессии я возила учебники и пишущую машинку!) по общаговскому коридору на Добролюбова, а Вадик в этот момент вышел из своей комнаты. Наши взгляды пересеклись…
Вспыхнуло чувство. Мы смотрели – и не могли насмотреться, говорили – и не могли наговориться. Вадик был человеком больших знаний, широчайшей эрудиции. Но главное даже не это. У него был мощный интеллект, очень живой и острый ум. Пожалуй, он один из самых умных людей, которых мне посчастливилось встретить в жизни. Вот уж воистину: ловил любую мысль на лету! Ему не нужно было повторять дважды или разжёвывать информацию – он опережал на несколько шагов любую твою догадку или озарение, немедленно продлевая их своими. Он был блестящим собеседником.
Кстати, литинститутская профессура очень высоко ценила этот его дар во время сдачи экзаменов и зачётов. Они так очаровывались его умными и пространными речами, что ставили пятёрки словно под гипнозом. Мне не удавалось так заворожить экзаменаторов никогда, и я шла на экзамены как на суровое испытание, потому что всегда гораздо лучше владела искусством письменной речи, нежели устной. Вадик же щёлкал экзамены как семечки. А в ответ на мою неприкрытую зависть весело смеялся: «Лерка, смотри проще на это! Экзамены – это игра. Кто кого: ты профессора или он тебя? Вот представь: он тоже встаёт утром, пьёт кофе, едет на экзамен и не знает, как сложится день, какие студенты сегодня придут… Поверни ситуацию в свою пользу, не дай ему взять инициативу в свои руки!» Я восхищалась – но последовать его совету не умела. Мои экзаменационные пытки длились, а Вадик собирал очередные дивиденды.
Я посвящала ему стихи.
* * *
Не знаю я, кто ты; для встречи хватило кивка.
Но если река ты – пусть будет глубокой река,
А если ты путник – пусть будет дорога легка,
А если ты небо, то я облака, облака…
А может, ты время? Бегущие вдаль огоньки?
Склоняюсь и пью из глубокой прохладной реки,
И вдоль по дороге иду, и пою, и пылю,
И лица дорожных камней безответно люблю…
Вадик моложе меня на год, но был тогда ментально и духовно много старше. Пережитое привело его в драматургию – начинал он свою молодую красивую жизнь как тольяттинский актёр, искал себя, метался. Травма «помогла» определиться, услышать зов дара, который он нёс до конца высоко и светло. А ещё он обрёл веру, с которой уже иначе смотрел на все жизненные события. Я многому у него училась. Именно благодаря Вадиму окончательно определилась с выбором и я, придя всей душой к православию. Произошло это ненавязчиво, как-то само собой после многих и многих наших с ним споров и бесед, которым нет числа.
* * *
Два странника, бредущие в пустыне,
Два миража почти,
Мы встретились – и не разъять отныне,
Не развести пути.
И нужно нам теперь совсем не много:
Какой-нибудь порог,
Которым завершается дорога,
Который помнит Бог;
Где так светлы над тёмными очами
Два ясных плавных лба
И где едина ноша за плечами,
Которая – судьба.
Он безумно любил театр. Боготворил Чехова. До встречи с Вадимом моё отношение к драматургии было поверхностным, потребительским, что ли – на уровне рядового зрителя. Вадик вдохнул в меня новые мысли и чувства, заразил своей увлечённостью и жаром сердца. Говорить о драматургии он мог часами – как и я о поэзии. Например, он утверждал, что главный герой в любой пьесе – тот, кто в конце умирает. Даже если это незначительный или малозначимый персонаж вроде чеховского Фирса. «Так что же, выходит, что пьеса «Вишнёвый сад» – про Фирса?» – спрашивала я, ещё не охватывая всей глубины этой мысли. «Выходит, что так…» – задумчиво отвечал Вадим, загадочно улыбаясь… Не очень он понимал и принимал поначалу мои стихи – у него была тяга к поэзии более надмирной и сложной в языковом смысле, однако со временем он полюбил то, что я писала, и изменил своё отношение к моему творчеству на прямо противоположное. Вместе мы проходили с ним школу жизни, постигали смыслы и тайны творчества, открывали свои Вселенные.
МОЛИТВА
Благослови меня, Господь!
Мы к этой встрече шли оттуда –
Из детства, из мечты, из чуда
Сквозь лёд, и пламя, и пески
Путями смертными тоски.
Жизнь пресною была, пока
Не отыскали мы друг друга.
И в том, Господь, Твоя заслуга,
И воля, и судьбы рука,
Две чаши вечного песка,
Где верхняя почти пуста…
Мы б проиграли эту битву,
Когда б смиренную молитву
Не донесли к Тебе уста
Сном моря, трепетом листа.
Благослови меня, Господь!
Познали мы, как не случайны
Твоих щедрот земные тайны.
На счастья малую щепоть
Благослови меня, Господь.
Ещё до института молодой начинающий актёр Вадим Леванов, запутавшись в сложном любовном треугольнике, выбросился из окна 5-го этажа на глазах у своей жены. Упав, он чудом выжил, но непоправимо повредил пяточные кости, сломал позвоночник, руки, ноги… Спасла его жена, которая сумела в кратчайшие сроки найти хирурга, не побоявшегося оперировать умирающего «летуна». Но после воскрешения Вадику пришлось пережить десятки операций, медленно и долго двигаясь в направлении хоть небольшого выздоровления и возможности жить полноценной жизнью. Боль не оставляла его никогда. Он сжился с болью и даже смирился с ней. Обезболивающие колол себе сам, делая это буднично и спокойно. Он стойко принимал эту страшную плату за собственную глупость, нёс её с достоинством. За те тяжелейшие годы лечения он сумел многое переосмыслить в жизни и в себе и прийти к своему настоящему предназначению. Я его ласково называла «нашей Русалочкой» – потому что каждый шаг давался ему невероятным трудом и отзывался острой болью в ступнях, но со стороны этого не замечал и не знал почти никто.
Ходил он, тяжело опираясь на палку. Вся его стройная высокая фигура, летящие вьющиеся волосы, красивое тонкое лицо не могли не обращать на себя внимания. Мы тогда оба светились счастьем. Мне всё время хотелось защитить его от внешнего мира, от любопытных взглядов, от всех. Обычно мы ездили в институт на троллейбусе – в метро ему было сложнее передвигаться. И в троллейбусе мне хотелось прикрыть его собой, только бы его не толкнули, не сделали ему ещё больней… Мы чувствовали и слышали друг друга так, что не нужны были ни слова, ни объяснения.
* * *
Грустно, радость моя.
Но я счастлива, горе моё.
Я с надеждой вступаю в снега –
как всегда, как обычно,
И в обители вечной зимы
мне легко и привычно.
Я снегам, как тебе, моя боль,
благодарна за всё.
Я боюсь за тебя.
И неловко пытаюсь гадать:
Будет круг наших дум
до родимого пятнышка сужен,
Будешь ты с каждым днём,
с каждым часом
всё больше мне нужен…
Я боюсь за тебя.
Да сойдёт на тебя благодать.
И, не ведая слов,
неумело и страстно молюсь
За твоё воскрешенье,
за наши счастливые слёзы,
За троллейбусный гам,
за апрельские наши берёзы
И за нежность,
в которой безумство похоже на грусть.
Позже он ответил на это моё стихотворение – своим:
* * *
Ты помнишь? Холод. День. Троллейбус. Стылый парк.
Банановая кожура на голой чёрной ветке.
Скамейка. Чёрный снег. И нежный сизый пар
От сигарет. Всё это – лишь пометки
В твоей тетрадке. На полях. Чтоб не забыть,
Как твои пальцы я не мог согреть губами,
И эту дрожь, которая меж нами
Сплеталась в тонкую серебряную нить…
И не порвать её. Не разлюбить.
Валерия САЛТАНОВА,
поэт, литературный критик,
член Союза писателей России
2 декабря 2018 года, Ростов-на-Дону