Щигля

В 1989 году в московском издательстве «Советский писатель» вышел сборник прозы Евгения Попова «Жду любви не вероломной». Событие почти что историческое: в перестройку писатель, исключенный из СП за участие в альманахе «Метрополь», вернулся, скажем так, в легитимный (тогда еще по-советски) литературный процесс. Сборник десятилетней давности стал началом книжно-журнального марафона этого автора. «Подлинная история «Зеленых музыкантов», вышедшая в виде книги в 1999 году в издательстве «Вагриус», подвела итог творческого десятилетия. И разве не интересно проследить этапы этого пути?

Мне интересно. Хотя бы потому, что десять лет назад я написал рецензию на тот сборник Попова и пытался опубликовать ее в одном «толстом» журнале. Зав. отделом критики поблагодарил меня за сочинение, а потом... рецензия в журнале не появилась. Чуть позже я занялся огромной статьей о «новой» (кто помнит теперь этот термин?) прозе – работа мне не удалась. И вот сейчас, перечитав эти тексты, я вдруг понял, что в них сказано что-то такое существенное о Евгении Попове немного вперед, может быть, на целое десятилетие, за которое писатель методологически как будто и не

изменился. В своих текстах он не только говорит, но и оговаривается, делает сноски, ссылки, словно бы уходя в воспоминания или заставляя персонажей задумываться о чем-то былом и приятном.

С. Боровиков, публикуя в «Волге» (1999, № 2) свою шестилетней давности «статейку» о Е. Попове, помечает в постскриптуме: «Появление «Зеленых музыкантов» заставило меня перечитать полузабытые строки и осмелиться предложить их читателю». Вот и я осмеливаюсь – на подборку цитат из самого себя и комментарии к цитатам.

НЕ ЗА ГОРАМИ (ИЗ СТАРОЙ РЕЦЕНЗИИ)

Задумывались ли вы когда-нибудь, что принцип, означающий, возводящий в квадрат, куб и т.д. разделение на хороших и плохих, бесчестных и порядочных, трезвых и пьющих, тоже может быть положен в основу своеобразного геноцида? Если в книгах, стоящих на библиотечных полках, функционируют лихие юноши и девушки, исповедующие положительные идеалы, то в какие «записки из подполья» отсортируются те, у кого «кишка тонка» на нечто позитивное?

Маленьких неинтересных людей литература открывала неоднократно: Достоевский, Чехов, Зощенко... Но наш современник Евгений Попов открыл, по-моему, что маленького человека нет, а есть микроскопический мир, в который граждане, не вышедшие чистотой помыслов и глубиной замыслов, всю жизнь пытаются втиснуться. Это – своеобразная провинция, этакий Поповский район. Такая, с одной стороны, глушь – 80 километров до Москвы, с другой – и речка Кача, и великая водная магистраль Е. Район этот существует вопреки всякой географии. Это – совсем-совсем не село, а уже, можно сказать, город – НИИ, больница, ресторанчик ли, кафе ли, забегаловка хотя бы... Короче говоря, район этот – плотность населения обычная – характерен тем, что в нем существует множество мест, где люди разговаривают друг с другом. Эта литературно-территориальная единица есть не что иное, как хор голосов, и каждый из них толкует о своем. И если бы не всеслышащий автор, получился бы невероятный шум.

«...Прочитай, как послушай, мою грустную историю про...», «все те байки, которые рассказывает, вернувшись с Севера, молодой человек моих лет...» В самих текстах этого писателя уже содержится определение жанра. Шум, в котором слышен каждый голос, – рассказы, коим важно и нужно быть именно рассказами (в шукшинском смысле слова – помните его «Раскас»?), которые никак не могут быть восприняты в качестве недоделанных повестей или несостоявшихся романов. Это разговор двух, в крайнем случае – трех человек. Один из них – автор, он только легонько улыбается да записывает. Но как записывает! Он вдвигает в текст от рассказчика дивные научные или псевдонаучные термины (например, дискретность поколений), книжные интеллигентные слова – и оказывается, что голос человека доходит до нас через музыку художественной речи Евгения Попова. Она звучит – то тише, то громче, – сопровождая побасенки, анекдоты, присказки, нечто почти фольклорное, превращая все это в структуры, организованные уже на бытовом уровне.

Это хорошо видно в рассказе «Отрицание жилета», где кроме автора присутствует и некая пародия на него – юный писатель, вундеркинд, который поучает нашего прозаика: тому, мол, пора приняться за роман. Мальчик по-снобистски толкует о беллетристике, высекая, как на скрижалях: «Нужно не клонить голову долу, а смело смотреть жизни в глаза».

Книжным словом, включающим, заставляющим работать то, что я назвал музыкой художественной речи, часто у Е. Попова оказывается штамп.

«Ты знаешь, я думаю о нас с тобой и о том новом, светлом времени, которое уже не за горами. И ты знаешь, пускай это вроде шаблон, расхожая фраза. Не за горами, но мне, знаешь, мне конкретно чудятся эти горы, эти каким-то волшебным чистым мелким лесом покрытые рудные горы, за которыми тихое светлое будущее, где нет зависти, нет грязи».

Маленьких людей точнее было бы назвать мелкими – хотя бы и с рудиментами сладкой, примитивно-романтической мечтательности. Худосочные мечты навевает микроскопический мир.

Никого ведь писатель и не клеймит позором. Он всех понимает и всем сочувствует: пьяницам, и ворам, и пустым балаболкам, и деду, которому надо котелок лудить, и тем, кто не желает эту мелочную работу выполнять. Тем-то и интересен Поповский район, что здесь нет карикатур. Иронии хоть отбавляй, а карикатур нет, есть равноправные, если не по отношению друг к другу, то по отношению к автору люди: Тюрьморезов Ф.Л. с гипертрофированным чувством собственного достоинства, или Ваня (рассказ «Иван да Маира») с гипертрофированным комплексом неполноценности и даже, можно сказать, вечной вины перед общепитом, или Омикин («Горы»), умирающий от столкновения с пошлостью... Внешний рисунок роли этих персонажей – либо романтическая яркость, либо бледное стремление к романтике внешней. Омикин из «Гор» к вожделенному счастью и полушага не делает. Он ждет, когда светлое будущее доставят на дом. И ничего смешного в этом нет. Все верили в коммунизм к 1980 году. А то, что жена ушла, – повезло Омикину. Она у него человек из будущего, не того, о котором мечтает персонаж, а иного — из общества всеобщего потребления. Мещанка. Хотя и он обыватель, только мечтающий.

Надо сказать, в рассказах Е. Попова всегда есть верх и низ, структуралистскую оппозицию для возможного исследователя словно бы сам автор сочиняет. Только, сочинив ее, он начинает как-то странно с нею забавляться. Есть ли верх и низ у шара? Крутани его – и они поменяются местами. Вот и у нашего прозаика многое значит этот самый поворот. Возьмем, к примеру, такой простой рассказ, как «Электронный баян». Что

ощущает Петр Матвеевич, по случайности попавший на концерт электронной музыки?

«И вдруг – хватило! Схватило, закружило, сердце заполнило, ознобило, согрело – сладкое головокружение!»

Верх, самый верх! Волшебная сила искусства! Как это сказано по другому поводу у Николая Заболоцкого:

Почему, поражая нам чувства, поднимает над миром такие сердца Неразумная сила искусства!

Какие такие сердца? Тут самый обыкновенный человек – и вот, как говорится, на тебе!

Но никак не совмещается искусство с четвертинкой в конце недели, с прителевизорной жизнью Петра не совмещается. Музыка – как звезда, до которой ему лететь и лететь. И он, придя домой, нарушает покой этого мира, кричит на жену, топает на сына. Но – шар поворачивается, и оказывается, что электронный баян – блажь, а красота и сила – в устойчивости существования («Дом как дом. Квартира как квартира. Мебель как мебель. Люди как люди»).

В этой литературно-территориальной единице поменялись местами игра и серьезное дело, взрослость и детство. Верх – низ, верх – низ. Не за горами, а рядом с нами проживают вполне взрослые люди, которые живут, как играют. И пьянка – игра, и работа – игра, особенно если ее не делать. Причем детскость этих игр становится особенно заметна на фоне взрослой мудрости детей. Оленька, исполняющая перед взрослыми песню о Щигле («Щигля ты наш детский, / Детский наш советский, / Катин ты и Олин – / Первый друг детей»), недаром кричит на гостей: «Вы – плохие!» Этот самый бессмысленный, бесполезный Щигля и есть, по-моему, – бессмысленная, бесполезная игра, в которую играют вокруг Оли взрослые. Иронизируя над песенкой о Щигле, эти дяди смеются над собой.

Тут я хочу сделать в свой давний текст небольшую вставку. Я, например, очень хорошо представляю себе, что песня о Щигле могла войти в репертуар «Зеленых музыкантов». Абракадабра – советская ли, постсоветская ли – самая эффективная система российской коммуникации.

«Молодежь-то уж, поди, не упомнит, что всего лишь 15 лет назад нашей страной правили коммунисты, которые, собственно, и устроили «перестройку», потому что они были в стране начальники, а у нас все делается по приказу начальства, включая революцию, татаро-монгольское иго и Великую Отечественную войну», – пишет Евгений Попов в журнале «Итоги» (1999, №50) под рубрикой «Разговоры запросто»». «По свистку Щигли у нас все делается!» – скажу я, почитав и перечитав прозу нашего писателя. У нас, то есть в нашем дурдоме.

По Щиглиному велению, по хотению... Не знаю, по чьему хотению.

И Попов не знает: хотение его персонажам чаще всего не свойственно.

«Свиные шашлычки» – прекрасный рассказ, несколько выпадающий из схемы, построенной мною. Но это, конечно же, достоинство. В данном рассказе (который, может быть, единственный стремится стать повестью) есть и детские игры взрослых (и пристанционный ресторанчик – игра, сначала милая, потом жутковатая, и лечебница полузакрытого типа с общим советом больных и стенгазетой «За здоровый ум» тоже), и хоровая мелодекламация. Идея – простая, как «плюс электрификация»: все воруют! И как изящно подчас ни воровали бы, этому должен быть положен конец, хотя сделать это в пределах мира, описанного Евгением Поповым, невозможно. Люди убоги, бескрылы, приземлены (или заземлены?)... В общем, тут можно начать наше рассуждение сначала, но следует оговориться: главное – автору они и такие, как есть, симпатичны!

И откуда же тогда Попов знал знаменитый слоган девяностых годов: «Наш дом – дурдом?» Художественное предвидение, выходит?

«Его проза одновременно прекрасна и безобразна, ясна и туманна, трезва и пьяна, как русский человек. И потому она знакома, как русский человек», – пишет в своей «статейке» С. Боровиков.

Такое впечатление, что весь последующий Попов уже содержался в том сборнике прозы, стремящемся – с его сквозными персонажами и сквозными стилистическими кренделями-вензелями – стать романом. Была ли та книга уже постмодернизмом? Во всяком случае, его романтический реализм, приправленный перцем иронии и сразу горчицей любви (да, да! именно любви, но горчицей!), его еще чуть-чуть и сентиментализм – это уже нечто «пост». Постоттепель, постперестройка – в искусстве, конечно.

А «Накануне накануне» – это просто издевательство. Над святыми революционными идеями. И самую малость – над Тургеневым, которому, конечно же, и не снились подобные парафразы, а также похожие способы транспортировки террористов через границу (во влагалище, пардон, – маленький революционерчик). Тут Попов поступил, как Родион Раскольников: смогу, мол, посягнуть, и посягнул: раз топором – и нету никакой романтики, а есть одна вздорная болтовня, прекрасная и безобразная.

Продолжение следует…