Психическая атака

Совсем недавняя, мартовская премьера — «Идиот» в постановке Владиславса Наставшевса на сцене Театра Вахтангова — это мастерская, злая карикатура на роман Достоевского. Памфлет на все его «вечные вопросы», ну и, собственно, на нас с вами, тех, кому эти вопросы важны. Постановщику важно совсем другое!

47-летний Наставшевс, латвийский житель, много работал в небезызвестном Гоголь-центре при Кирилле Серебренникове, ставил и в Большом театре, и в Пермском оперном (надо сказать, реакция была неоднозначная — многих шокировали сцены с мужской обнаженкой; ну, Серебренников кого попало брать к себе не будет). Удачей стал его дебют в Вахтанговском — на Новой сцене Наставшевс в 2023 году поставил цветаевскую «Повесть о Сонечке», хит сезона, получивший много хороших отзывов и премию «Хрустальная Турандот».

Кстати, фигурирует сей творец то как Наставшевс (например, на сайте Большого театра), то в русифицированной версии — Наставшев. Мне, право, латышский вариант кажется как-то справедливей. Наставшевс он Наставшевс и есть. А, к слову — еще он художник и композитор, что вполне проявилось и в этой постановке.

«Идиот» идет на сцене Вахтанговского больше 3 с половиной часов, с двумя антрактами. И в целом это довольно скучные часы (с каждым антрактом людей передо мной в зале становилось все меньше, сцена все виднее, за что постановщику, конечно, немалое мерси). Это кажется странным, ведь на сцене творится форменный раскардаш. Драки. Погони. Нескончаемые истерики. Крики, стоны — а также песни. Вроде экшен, но крайне унылый, бродящий по кругу. Что, полагаю, входило в расчет постановщика. Ведь перед нами, собственно, несколько часов невеселого по определению шизофренического бреда.

Концепция постановки вот в чем: Мышкин (Константин Белошапка) — именно что клинический сумасшедший. Нелепый, заторможенный человечек в одежде не по росту, с трудом говорящий, делающий странные жесты. Сцена оформлена в стиле искусства душевнобольных, ар-брют. Мрачное, искривленное пространство с видоизмененными пропорциями. Неизменное в типовой картине бреда сухое дерево со страшными, черными ветками-щупальцами. Действие происходит за косой рамкой, которая окончательно делает все происходящее чем-то искаженным, кошмарным.

Да, мы заперты в мозгу больного человека, и смотрим на мир его глазами.Очевидный референс — фильмы немецкого экспрессионизма, например, «Кабинет доктора Калигари» (герои иногда застывают в экранных позах — одновременно будто впадая в кататонию). Поэтому кривая рамка — это еще и граница экрана.

Мир в восприятии больного угрожающе-странен. Кругом враги. Покушения на него, истерики, скандалы, кривляющиеся персонажи, из которых режиссер оставил четырех главных (Аглая — Полина Рафеева, Настасья Филипповна — Анна Дубровская, Рогожин — Павел Юдин). Бегают друг за другом с холодным оружием, дерутся, раздеваются, совокупляются… Все три часа, по сути, монотонно повторяется одно и то же. Нет развития истории. Нет, естественно, и развития характеров.

Если брать микроуровень, то можно отметить сыгранность актеров, ряд интересных находок в их взаимодействии. Хотя говорить о серьезных проработках ролей здесь не имеет смысла — все персонажи не более чем марионетки. Аглая, например, не менее истерична, чем Настасья Филипповна…

Хочется говорить о другом. О том, например, что сведением романа к психопатологии (для чего, уж точно, большого ума не надобно) сознательно и намеренно компрометируются ВСЕ мысли и чаяния Достоевского, высказанные в великой книге. Включая, конечно, и о красоте, спасающей мир — в спектакле она звучит довольно издевательски. Дескать, все эти мечты и высокие фразы есть паранойя… И вообще, что с психа-то взять? Бред какой-то несет. И про добро. И про свет. И про христианство.

А Достоевский ведь прямо писал: «Главная мысль романа — изобразить положительно прекрасного человека. Труднее этого нет ничего на свете, а особенно теперь… Прекрасное есть идеал, а идеал — ни наш, ни цивилизованной Европы ещё далеко не выработался». У Наставшевса — злая, наотмашь, пародия на этого «прекрасного человека», невменяемого, жалкого. А еще — в Мышкине Достоевского мы видим аллюзии на Христа. В Мышкине Наставшевса, соответственно, издевательскую карикатуру… Конечно, постановщик не мог не читать о романе; я более, чем уверен, что сознательное осмеяние, развенчание всех и всяческих идеалов — это его принципиальная позиция.

Между прочим, наших, русских идеалов, одной из опор для которых великий роман является. «„Идиот“ — это, конечно, роман о России», — заявляет на сайте театра режиссер, полагаем, не без задней мысли: вот она какова, эта Россия ваша, пространство острой паранойи.

Хорошо еще, режиссер от «мужской эротики» на этот раз удержался, хотя и тут не без намеков — в одной из самых неприятных, на мой взгляд, сцен Мышкин предстает перед нами практически обнаженный, в одной набедренной повязке — да еще и в позе мертвого Христа с картины Гольбейна, о которой говорят герои; такое вот глумление.

Как-то странно это все. Понятно, в общем, откуда взялась такая интерпретация Наставшевса — она вполне в духе его прежних работ. Но удивительна позиция театра. Мы все помним легендарного вахтанговского «Идиота» (Мышкин — Николай Гриценко, Рогожин — Михаил Ульянов, Настасья Филипповна — Юлия Борисова; есть доступная экранизация).

Пуская на сцену произведение Наставшевса, театр как будто опровергает сам себя. Зачем?! «Особенно теперь», по слову Достоевского.