В память о нашем заводском коте

Свернувшись тугим клубочком на узком бетонном подоконнике, безмятежно спал молодой кот. Вокруг гудел и дышал заводской простор — многоголосый, железный, неутомимый. Казалось, он давно привык ко всему этому шуму, и лишь нежное поглаживание его мягкой серой шёрстки чьей-то ладонью заставляло его пробуждаться. Но просыпался он лишь для того, чтобы сладко вытянуться во весь рост, зевнуть и тихим, бархатным мурлыканьем отблагодарить склонившегося над ним человека. А после снова провалиться в сон, доверчивый и глубокий.

Ласковый кот появился в нашем цеху зимой. Его принесла одна из сотрудниц. Бывшие хозяева подобрали серого котёнка на улице, когда тому было около трёх месяцев. Уже тогда он выделялся своей густой, необыкновенно длинной шёрсткой. Его ошибочно приняли за модного ныне мейн-куна — благородная кровь, казалось, угадывалась в каждом его движении. Но время шло, котёнок рос, и облик породистого красавца постепенно растаял. А хозяевам стало не до него: они собрались переезжать, а котёнок оказался лишним. Впереди его ждали вновь улица, предательство, голод и страх. Чтобы он не очутился в этой беспощадной стихии, его принесли в цех завода — туда, где было тепло и относительно спокойно. А может, кто-то приглядится и заберёт его в дом, в любящие руки.

Время шло. Наш кот, у которого даже не было собственного имени, лишь прозвище Серый, данное по цвету шёрстки, привыкал к заводской обстановке, к бесконечной череде людей, сменявшихся каждые двенадцать часов. Одни уходили, другие приходили. Среди них были и такие, кто невзлюбил кота, время от времени обижали его, а порой и били. Но Серый не таил зла ни на кого. Он смирился со всем и всё равно ластился к каждому, словно пытаясь угодить любому человеку. Для него все они были по-своему хорошими. В цеху жил и другой кот — Рыжий, который вытерпел от людей куда больше, а потому страха в нём было хоть отбавляй. Без лишнего повода он к человеку не подходил, точно знал, кто его обижает, а к кому можно подойти доверительно. Так и продолжалась жизнь двух котов.

Серый, помимо своей ласковости, был искусным охотником: он зорко контролировал территорию, не оставляя грызунам ни единого шанса проскользнуть незамеченными. После сытного обеда он любил поспать. У него были излюбленные места — подоконник и скамейки, причём зачастую он выбирал те, что поближе к людям. Возможно, он знал: человек всегда защитит его от главных врагов — своры собак, что стаями бродили по территории завода. А к человеку они не подойдут. Вот и спал он в курильном уголке на скамейке, где всегда кто-то был, или же у фасовочной машинки, где один работник выполнял положенную ему работу.

Я сам любил, когда Серый был рядом: работаешь один, заскучаешь — ан нет, котик уже лежит на скамейке и внимательно следит за твоим рабочим процессом, а потом забывается долгим, сладким сном. Мы его не будили, давали отдохнуть. Как говорили, пользы от него было больше, чем вреда. Присядешь рядом, почешешь за ушком — он сквозь сон заурчит и, крепче свернувшись в клубок, досыпает дальше. А иногда подходил и просто клал свою голову на колени. Очень ласковый и чересчур доверчивый был кот. Не вредил никому. Со временем он освоился, знал свою территорию до последнего уголка. С Рыжим у него так и не заладились дружеские отношения, видимо, в кошачьем мире не принято заводить близкую дружбу с себе подобными. Понятное дело, борьба за власть, за территорию.

Однажды я увидел, как Серый бежал откуда-то, запыхавшись, стрелой промчался мимо меня, не обратив ни малейшего внимания, и скрылся за деревянными поддонами. Я не понял, в чём дело, пока из-за угла не появились две собаки со злыми, горящими глазами, бросающие хищные взгляды по углам — туда, где могла спрятаться кошка. Собаки, в обычной обстановке боявшиеся людей, меня словно не замечали, будто меня вовсе не существовало. Лишь когда я громко выругался, псы обратились в бегство. Серый, видимо, наблюдал эту сцену из-за поддона, он сразу же после их бегства подошёл ко мне, потёрся о ноги и нежно замяукал. Я понял: это не что иное, как кошачье «спасибо». Я погладил его, взял на руки и ощутил слабую дрожь его тела. Бедолага сильно испугался. А затем, успокоившись, лежал на скамейке и смотрел на меня благодарными глазами, пока я работал.

Так пролетела весна, за ней — лето. Серый подрос, шёрстка его сделалась ещё длиннее и гуще. Бывало, пропадал на пару дней, но всегда возвращался. Неприветливые заводские помещения стали для него домом, а десятки людей его хозяевами, которые делились с ним едой и иногда добрыми словами. Он не обижался, если случайно наступали на его лапу или хвост — заживёт. Если отпихивали ногой подальше — значит, пройдёт у человека плохое настроение, в следующий раз не обидит, а погладит. Главное не обижаться ни на кого. Быть добрым и ласковым и тогда все будут к тебе добры. Так он думал. И любил всех одинаково, без остатка, без выбора.

Осень пришла внезапно. Куда-то пропал Рыжий, наверное, перебрался в другое место, нашёл свою территорию. Без него стало даже немного скучно: хоть кто-то из кошачьего племени был рядом. Но Серый так и не узнал, что его собрата на днях настигли собаки и не оставили ему ни единого шанса. В свою крайнюю смену я наблюдал, как Серый играет с мышкой. Я подошёл к нему. Серый, урча, положил ещё живую мышь рядом со мной — мол, бери, тебе. Я хотел взять её и даже спасти несчастную зверюшку, но смертельный укус был уже сделан. Да и вмешиваться в природную пищевую цепочку не стоило. Зато сфотографироваться со своим трофеем Серый позволил. Он вообще был большой любитель позировать, будто знал, что его снимают. Смена моя закончилась, и мы ушли домой.

В следующие два дня я не видел Серого — он куда-то исчез. «Наверное, бродит по территории», — думал я. Но когда не увидел его и в ночную смену, в сердце закралась тревога. Никто не знал, куда он делся. А вот и рассвет, пришла смена. Я интересуюсь у ребят, и как гром с небес обрушивается страшная весть: собаки напали на Серого. По своему обыкновению он свернулся калачиком и дремал вдали от скамейки. Ребята сидели чуть поодаль. Серый спал крепко, сладко, забыв обо всём, доверившись людям, которые шумно разговаривали неподалёку. Проснулся он от шокирующей боли — злобная собака смертельно вонзила свои клыки в его мягкую шёрстку, переломав ему позвонки. Подбежали и другие псы, терзали ни в чём не повинного кота. Да, люди бросились отгонять врагов, и даже отогнали. Но Серый чувствовал, что встать уже не сможет. Он пытался издать кошачье мяуканье, но из горла вырывалась лишь хрипота, а кровь горячим наплывом заливала рот. Сквозь щёлочку глаз он видел, как его куда-то несут в цех, кладут у знакомого вентилятора, неподалёку от той самой скамейки, где он так любил смотреть за работой своих хозяев. Боль терзала тело, смерть не приходила сразу. Пришлось помучиться, почувствовать, как жизнь так тяжело покидает его. Но кот всё равно никого не винил. Его жизнь здесь была лучшим, что выпало ему в его короткой судьбе, которая даже не успела приблизиться к отметке в два года. «Ну что ж, прощай, дом. Прощайте, люди. Значит, так и должна была закончиться моя жизнь». Но он не думал, что конец жизни — это такая адская боль.

Тело доброго и ласкового кота обмякло. Последняя дрожь, последний вздох и душа покинула безжизненное серое тело. Она поднялась над заводом, где продолжали работать люди, а некоторые склонились над его телом, — и рассеялась где-то в небесах, над которыми широким коромыслом растянулась такая красивая и яркая радуга.

Я любил этого кота. И не написать в память о нём его историю просто не мог. Много было на заводе котов, все они были хорошие, но Серый был особенным и занял в моём сердце особое место среди всех наших заводских котов.

Теперь в цеху стало тише. Скамейка у фасовочной машинки пустует, и никто больше не кладёт голову на колени в минуты рабочей тишины. Мы часто вспоминаем Серого — то, как он бежал к нам навстречу, как урчал, когда его гладили, как доверчиво спал рядом с людьми, будто знал, что здесь ему ничего не грозит. А ведь гроза пришла именно оттуда, откуда он её не ждал. Серый научил нас ценить доверие, но мы не смогли его защитить, не оберегли его покой. Каждый раз, проходя мимо пустого подоконника, я невольно замедляю шаг — там по-прежнему лежит его незримый след.

Он был всего лишь котом, но стал для нас тихим уроком доброты, той, что не просит наград, не ждёт признания, а довольствуется простым теплом ладони, скользящей по его серебристо-дымчатой шёрстке.