Страницы юности (воспоминания)

В конце октября 1917 года две теплушки, набитые до отказа беженцами из районов Белоруссии, занятых немцами, были отцеплены на глухой станции Большая Речка Алтайской железнодорожной ветки. Вечерело. Выгружались прямо на снег. Так вот она, Сибирь!

Прожив два года в бедном селе Жмакино Саранского уезда Пензенской губернии, беженцы немало наслышались о Сибири. И земли там много, и хлеба много, а каральки* чуть ли не висят на березах! Пока теплушки тащились из Саранска до Большой Речки, прошло около месяца.

Урал встретил нарядной осенью. Я, тринадцатилетний парнишка, впервые в жизни видел горы, самые настоящие, они поразили мое воображение. Иногда казалось, что ребристая, изъеденная дождями и исхлестанная ветрами гора вот-вот обрушится на теплушки. Но поезд, извиваясь вдоль горной речушки, благополучно выползал в видимый просвет глубокой долины, чтобы вновь нырнуть в ущелье. Потом долгие Барабинские степи, а за ними снежный покров, не верилось, что зима здесь обосновалась всерьез.

Пока из теплушек вытаскивали жалкий беженский скарб, в свои нрава вступила зимняя сибирская ночь; мороз жег лицо и руки. За нами приехали из какой-то деревни мужики, они привезли с собой тулупы и пимы и, перетаскав детей, как щенят, в широкие розвальни, гикнули: лошади рванулись с места и понеслись в темноту.

Двадцать верст от станции до села Новоеловки пролетели незаметно. И вот наши розвальни остановились в центре села, у ворот пятистенного дома. Нас напоили горячим чаем со знаменитыми сибирскими каральками и уложили спать на полу.

Мы прожили здесь около недели, может быть, жили бы еще, но однажды к хозяевам пришла плотная, небольшого роста женщина и назвалась Прасковьей Ивановной. Лицо ее было тронуто оспой, кончик носа – лопаточкой, словно утиный, глаза темно-серые, лучистые и игривые; волосы у женщины густые, темно-русые; улыбка мягкая, добрая. Она пришла спросить, не переедем ли мы к ней в хату, сказала, что жить будем одной семьей. Мать согласилась, и в тот же день к вечеру Прасковья Ивановна приехала за нами на своем Рыжике и забрала к себе. Ее хата – вторая с конца села. Хата как хата, с сенями и полатями. У двери под полатями – деревянная высокая кровать, в переднем углу – божничка с потемневшими иконами, в простенке меж окон – облезлое зеркало и две-три фотографии. У Прасковьи Ивановны двое детей: Нюрка – десяти лет, удивительно похожая на мать, и Ваня – лет трех. Хозяйство несложное. Амбар с сарайчиком, а за ними стайка – загончик для скота в виде буквы «П» с плоской соломенной крышей. Там Рыжик, корова, несколько овец, куры.

О Прасковье Ивановне и о ее судьбе следует рассказать подробнее.

Ее отец Буравлев Иван, даже по сибирским масштабам, мужик богатый – 16 лошадей, 6 коров и много другой живности. На его усадьбе большой пятистенный дом, пять амбаров подряд, набитые отборной пшеницей, завозня и другие постройки. Буравлевы в лучшие годы засевали по 20–30 десятин яровых. С отцом живут два сына, старший женат, постоянно держат работника с женой, а в страду нанимают поденщиков или устраивают «помочи». Сам Иван, рослый, плечистый мужик, был человеком заметным в селе. У него красное лицо, словно его натерли охрой, взгляд хитроватый, людей он слушал, как я заметил, с опущенными глазами, часто переспрашивал, будто не понимая, о чем идет разговор. На голове много черных волос, сбившихся в беспорядочные пряди. Борода черная, длинная и широкая. Говорил Иван в нос и любил мычать, особенно когда хотел что-либо выведать у своего собеседника.

Замуж Прасковью Ивановну выдали на семнадцатом году за односельчанина Мирона Тимченко. Трудно объяснить, как дочь богатого была просватана в семью даже не со средним достатком. Правда, глава этой семьи Кузьма Коны был человеком особенным и по-своему известным. На всю деревню славился он как отменный сапожник. В сшитых им сапогах с острыми носками и со скрипом щеголяли парни не только Новоеловки, но и окрестных деревень.

Кузьма Коныч родом с Украины и до старости мешал украинские слова с русскими. Поэтому его семью прозвали в Новоеловке «хохлацкой». Нрава старик был крутого, не терпел возражений, и в нем удивительно полно сказывались патриархальные замашки по отношению к семье и к окружающим.

С понедельника до субботы, не разгибая спины, сидел Кузьма Коныч в переднем углу, заваленном всякими колодками, кожаными обрезками, баночками с деревянными и железными гвоздями, шильями, молотками.

Перед обедом в субботу старик швырял свои сапожные принадлежности и, поспав после обеда, отправлялся в баню, натопленную так, что не каждый мог там выдержать.

Тонкий, выше среднего роста, Кузьма Коныч ходил коленками вперед, чуть приседая. Жиденькая клинышком бородка удлиняла и без того продолговатое лицо. Глаза маленькие, неопределенного цвета, вечно слезящиеся. В церковь Кузьма Коныч почти не ходил. Каждое воскресенье он наряжался по-особому: надевал черные плисовые шаровары, заправлял их в сапоги со сбором. Шелковая, вышитая по подолу рубаха подпоясывалась цветастым самотканым пояском, поверх – жилетка и матерчатый пиджак. Надев картуз или шапку, смотря по времени года, Кузьма Коныч

отправлялся пешком в гости к куме или еще куда-нибудь. Жену брал в редких случаях. Тетка Настя, как мы ее звали, существо безропотное. Высокая, плоская, как доска, с рыжими волосами и веснушками, она во всем старалась угодить мужу, а он издевался над ней. Из гостей Кузьма Коныч возвращался изрядно пьяным, иногда его приводили. Переступив порог своей избы, он кричал:

– Геть, сукины дети! – и начинал бить посуду. Зная повадки своего мужа, тетя Настя старалась все лишнее убрать с его глаз. Нередко Кузьма Коныч открывал подполье, спускался туда и учинял там погром, отпуская по адресу жены, детей и соседей самые нелестные словечки украинско-русского

жаргона. Выбравшись из подполья, измятый и выпачканный, он валился на деревянную кровать под полатями и моментально засыпал. Бедная тетя Настя стаскивала с него сапоги и пиджак, а Кузьма Коныч, проспав часов шесть, как убитый, вставал, требовал квасу или огуречного рассола и, напившись, задавал храпака до позднего утра. Молча позавтракав, он садился на свой самодельный стул, обтянутый обрезками кожи, и рьяно трудился целый день.

В этой семье было два сына: Мирон и Иван и две дочери – Евдокия и Поля. Мирон женился на Прасковье Буравлевой, а Евдокию отдали замуж за Емельяна Легачева в соседнее село Ельцовку.

* Витая булка; бублик, крендель, рогалик

В этот вечер родственницы жениха вместе с его матерью стряпали каральки в большом количестве, пекли пирог-курник. – Свадьба тюменских старожилов, «Народное творчество»

Продолжение следует…