Четыре сна Вардвана Варжапетяна. Часть четвертая

Четвертый сон Вардвана Варжапетяна: марафон

Еще был один сон… Некоторые, когда мне в 2003 году проломили в августе голову, решили, «это тебе за юдофильство твое». За журнал и все остальное. Но кто проломил? Сзади подошел человек и всю башку мне кувалдой размозжил. Но, слава богу, я остался жив. Не знаю, что и кто это был. Ничего не взял человек, ни деньги, ни документы, ни мобильник. Просто убил меня, бросил кувалду и ушел. Даже по «Эху Москвы» сказали: «Убили писателя такого-то». А я оказался жив, в Первой градской, куда меня привезли, через пять или семь дней очнулся.

Я очнулся уже другим человеком. Я был крещен в детстве в Уфе, в эвакуации. Мама крестила, она была верующая. Дал мне священник имя Виктор, потому что мама русская, а отец-то назвал меня Вардван – для мамы это было не произносимо, для рязанской женщины. Но и Виктором она меня в семье не могла называть, боялась, что отец обидится. И вот теперь я очнулся верующим человеком. До этого – не верил, а очнулся совершенно другим в смысле веры. Как будто я всю жизнь верил и молился, молился, молился.

Когда выписали, стал ходить в церковь. То одна мне не нравилась церковь, то другая. Ну нашел церковь – храм священномученика Антипы – это Колымажный проезд, рядом с Музеем изобразительных искусств. Если стоять лицом к нему, то справа такой проулочек, в нем храм. Мне понравился очень батюшка там, отец Дмитрий. И вот – стою молюсь, храм набит битком, потому что завтра начинается Великий пост, и такую проповедь страстную произносит этот священник.

Я иду после службы и думаю: «Как же мне достойно пройти Великий пост? Семь недель не шутка! Сорок девять дней!» И снится мне сон. Огромный стадион набит до отказа. Чемпионат мира по легкой атлетике. Разыгрывается последняя золотая медаль. Марафон. На дорожку выходят лучшие марафонцы мира, и комментатор объявляет: «Сейчас стартуют лучшие марафонцы мира. Среди них – один старик, который вообще первый раз на стадионе, тоже хочет бежать. Давайте пожелаем ему успеха!». И стадион: «Старина, давай, не подкачай, мы за тебя болеем!» А старик – это я. Марафонцы решили между собой, что будет выстрел, но они подождут, дадут ему пробежать два километра, а потом уж сами, дадут ему фору. Прозвучал выстрел, старина этот рванулся. С дистанции докладывают: «Он пробежал 500 метров, 1000 метров, 2000 метров!» И тогда остальные побежали. Через 2,5 часа – стадион ждет – появляется победитель, разрывает финишную ленточку. Потом второй, потом сто двадцать второй, потом какой-то еще. И через час после самого последнего на заплетающихся ногах еле-еле доползает до финиша этот старик, а весь стадион встает и ему хлопает, так хлопает. Просыпаюсь я, думаю: «Господи, вот это сон!» И, значит, молюсь все эти дни. Уже заканчивается 49-й день Великого поста, завтра Пасха. Опять храм набит, священник вновь очень хорошую проповедь произносит. И говорит: «Два человека достойно прошли недели Великого поста. Я по своему служению, потому что мне положено, и Вардван. Давайте споем ему многие лета». Я это слышу, и у меня ноги подкосились. Падаю на колени, говорю: «Отец Дмитрий! Я не достоин!» Он говорит: «Я знаю, кто чего достоин!» То есть он ничего не угадывал, просто я ходил в храм все это время, и днем, и вечером. Иногда один стоял: священник, певчие и я стою один.

После этого я столько раз пытался не то что семь недель поста достойно прожить, но хотя бы одну – так же истово, с таким же рвением. Ничего не получалось, даже одного дня такого не получалось прожить. Тогда вот этот сон я воспринял как какое-то благословение: мол, у тебя все получится, у тебя все будет хорошо. Не то что поститься – это самое простое, а именно молиться, молиться, молиться. И очищать себя, сдирать с себя грехи, которых 150 слоев, наверное. Подумал, что хотя бы один раз я это прошел, и знаю теперь, что это такое – Великий пост.

Добрые книги

Поскольку я часто хожу по книжным магазинам, мне такое пришло однажды в голову. Огромные магазины, «Москва», «Библио-Глобус», и вот приходит туда человек, хоть городской, хоть сельский, и говорит: «Я хочу купить добрую книгу. Для внука, для ребенка, для себя. Где у вас добрые книги?». Продавщица говорит: «Какие добрые книги? Вот русская классика, вот детская литература, вот сказки». – «А где добрые книги?» – «Смотрите, ищите». Тогда я подумал, что надо издать серию «добрых книг».

Я встал у церкви и начал просить подаяние, собирал целый год. Набрал больше трех тысяч долларов (но мне не доллары, конечно, подавали). На каждую книжку потребовалось по 100 долларов. В результате я издал тридцать с лишним книжек, целую библиотечку. Попросил одного художника Леву Саксонова, и он сделал очень хороший макет. И все люди, которые берут в руки эти книги, сразу улыбаются. Но они не просто добрые, эти книжки. Я прочитал все русские сказки, тысячи и тысячи, чтобы выбрать добрую сказку, и нашел только две: это «Репка» и «Курочка Ряба». Остальные вроде тоже сказки, но они же бывают и очень злые. Братья Гримм, например. Да и у Андерсена – то же «Огниво»! Помните? Ведьма там набила солдату карманы золотом и говорит: «Ну, давай мне теперь огниво!» А он думает: «Чего это мне его отдавать?» Достал саблю и срубил ведьме голову. Вот тебе и сказка. Я рад, что в конце концов сделал такую серию.

А изначальный замысел у меня был грандиозный. На первых книжках, сзади на обложке, я писал, что эта книга – первый шаг к созданию Серафимограда, города, где не будет униженных, обездоленных людей. Тогда были президентские выборы, президентом стал Медведев. И я хотел до него донести, что России отступать некуда: очень тяжело люди жили. Бандитизм, разбои – страшные были годы и времена. И я подумал, вот у меня есть идея: на земле Серафима Саровского основать город Серафимоград, куда будут стекаться нищие, больные, прокаженные со всей России, зная, что тут их никто не обидит, что тут о них будут заботиться, кормить, лечить. Это будет город для несчастных и обездоленных, где сироты поселятся вместе с престарелыми. Не будет отдельных детских домов и домов престарелых, они будут жить вместе. Потому что старики и сироты похожи: старики будут все рассказывать детям, а дети будут спрашивать у стариков. Там будут и синагоги, и мечети, и православные церкви. Город доброты! Я подумал: вот схватится Медведев – о! вот это да! – и в первый же день президентства он поедет в Саров, на место, которое облюбует, и распорядится заложить там камень под этот город. И люди бы на это откликнулись. Потому что это город, которого вообще на земном шаре никогда не было. Город солнца построить! Но только на несколько ступенек по пути к президенту мне удалось подняться, не дальше. А библиотечку я все-таки издал.

Александр Тиняков

Тинякова прозвали «Смердяковым русской поэзии». Но когда я читал связанные с ним документы, обнаружил и много противоположного этому. Я долго занимался Тиняковым, ушло на это больше пяти лет. У меня лежат два тома того, что я навыписывал из архивов руками, переписывал из газет и документов. Больше 1100 страниц на машинке потом набрал: сначала выписывал в блокнот от руки, а потом приезжал в Москву и перепечатывал. Все это систематизировано по разделам. Там столько сокровищ! Столько неизданных и никому не известных писем, заметок самого Тинякова, иногда очень интересных. Ведь и во мне, в моей душе, полно грязи. Я такой же бабник, как и он, выпивал будь здоров. Хвастун, и тщеславия во мне полно. И мы оба талантливы – он по-своему, я по-своему. А потом, ведь с ним же все дружили, весь Серебряный век! Северянин, Гумилев, Блок, Цветаева, Ахматова, Садовской, Кузмин, Сологуб, Чеботаревская – все! Весь Серебряный век. Писали ему: «Дорогой Александр Иванович, преподношу Вам свою книгу». Мережковский ему пишет: «Александр Иванович, вы обязательно должны написать про это – у меня выходит собрание сочинений – только вы способны особо это увидеть, я распорядился в издательстве, чтобы вам доставили это полное собрание сочинений». Значит они чего-то видели в нем, и Блок, и все эти люди? Значит что-то в нем было такое? Если он был им интересен, великим людям, так почему он не может быть интересен нашим современникам? Ведь это кривое зеркало Серебряного века, если так можно выразиться.

Действительно, я выбрал самого гнусного персонажа того времени. Это гораздо интереснее, чем просто какой-то подловатый персонаж – таких ведь миллион. И потом, конечно, эти его качели судьбы. Ведь когда он начинал, у него были такие лирические стихи хорошие, видно было, что чистая душа. Ведь пошел он в Ясную Поляну к Толстому – спросить, как жить. А Толстой посоветовал возвращаться в семью, с которой тот порвал, в гимназию вернуться. У Тинякова были благие порывы. И подлости тоже: он обливал грязью людей, которые много добра ему сделали. Горький считал, что в Тинякове пропадает очень хороший прозаик.

Мне в первую очередь было интересно открыть его для самого себя, но и для других людей. Думал, что книгу о нем напишу, но потом понял, что это выше моих сил. Слишком много грязи. Хотя в одной заметке в «Новом мире» как-то упоминалось, что Варжапетян написал «огромный труд о Тинякове», но до сих пор у меня есть только черновик этого труда, а в издательстве Common Place вышла только небольшая моя книжка «Кое-что про Тинякова», около двухсот страниц.

Мне иногда говорят: «Чего ты на себя наговариваешь? Тебя послушать, так ты вообще ужасен!» Но я на себя и хорошее наговариваю, и плохое тоже. А не будь у меня интереса к Тинякову, я бы Серебряный век, который я весь прочитал, пролистал в архивах и собраниях, для себя бы не открыл. Скажем, история с Бейлисом, обвиненным в убийстве ребенка, – это, конечно, страшное дело. И Тиняков настаивал в статьях на том, что Бейлис виновен, что он убийца. Короленко и Горький писали, зная умонастроения русского общества (а Горький-то уж как никто знал, от низов до фрейлин и всех остальных), что на суде чуда не произойдет, присяжные скажут: «Конечно виновен!». То, что присяжные сказали «невиновен», вот эти мужики, мещане, какой-то там кондуктор почтовой службы, – настоящее чудо.

Правильно я в книге написал, что если уж отмечать праздник народного единства, то как раз в день вынесения приговора Бейлису, вот это было бы не что-то выдуманное. Тогда действительно случилось чудо – Россия сказала: «Невиновен!». Хотя из дворца требовали признать его виновным. Ни одного православного священника не нашли, чтобы он выступил экспертом по кровавым наветам, пришлось ксёндза Пронайтиса брать, антисемита. Ни один киевский прокурор не согласился быть обвинителем. Это же говорит о том, что была страна, где и погромы были, но были и удивительно совестливые люди. Мне кажется, они есть и сейчас.

Источник: https://sreda.v-a-c.org/ru/read-17