Все новости
ПРОЗА
26 Августа 2020, 13:46

Дом ноября. Часть двенадцатая

из записок последнего уфацентриста* * *Неформалов было человек шесть. Самый старший, Мишган, оказался ровесником Пересвета. Он работал столяром в мастерских кинопроката в бывшей Спасской церкви. Мы с Киршовеевым, поднимаясь по Октябрьской революции, частенько проходили мимо нее. Поэт, показывая на недостроенную полукруглую колоннаду, все восклицал:

«Эх, провинция! Все тщится под Казанский собор в Питере подделаться, ан выходит-то карикатура одна!»
Теперь, вблизи, я заметил, что лицо Мишгана не бледное, а смуглое, как у цыгана. И еще меня поразили его ярко-синие, с голубоватым белком, несмотря на вырывающийся изо рта ужасный перегар, глаза.
– Кайф, Глюк, Змей, Шиз, Звероящер, – представились приятели Мишгана.
Честно говоря, я сразу их стал путать. На мой взгляд, выглядели они одинаково. С припухшими носами, в болячках и царапинах. Только, кажется, Змей был в очках.
Как принято у неформалов, наши знакомые, не смущаясь присутствием посторонних, начали с творчества.
– Я тут проект задумал, – начал Змей. – Мне нужен соло-гитарист.
Тот, что сидел напротив него, кажется, Глюк, такой с несколько безумным взглядом синих глаз, сказал:
– Ну, давай я буду соло-гитаристом.
Кайф вздохнул.
– А вы знаете, ведь Дракула помер...
– Вот те раз... Дракула? – округлил глаза Глюк. – Это который из двух?
– Да тот, Леонтьев.
Глюк сплюнул.
– Блин, пацаны, да лучше бы другой Дракула, подонок такой!
– Да, дерьмо живучее, – согласился Кайф.
– Поверить не могу, – не мог успокоиться Глюк. – Вот мировой парень был! Меня в тусовку привел.
– А как умер? – спросил Мишган.
– В Питере, говорят, с похмелья не дошел до магазина.
Кайф мечтательно вздохнул.
– Нет, он мировой парень был. Мне девушку свою уступил...
Глюк пожал плечами.
– Нет, я бы не принял такой подарок. Вот если бы бывшую или с которой расстаться собирался.
– Ну, наверное, собирался, – сознался Кайф, – раз потом она от меня ушла.
Мишган вдруг спросил товарища.
– А у тебя что за гитара, Кайф?
– Фендер с узким грифом. А я ищу классику шестиструнку.
Змей заметил:
– Это у Нурмана нужно спросить.
– Хочу нейлоновые струны поставить, – согласился Кайф. – Все пальцы ободрал.
Разговор опять коснулся прошлых и непонятных непосвященному дел.
– А Каркас человек слабохарактерный! – заявил Глюк. – Он стал Джиника покрывать. Да Джиник сволочь. Ну и заработал Каркас. А тот, сволочь, в ментовку заяву настрочил.
– А почему Каркас? – отважился полюбопытствовать я.
Неформалы ласково посмотрели на меня.
– Вот чудак человек. Потому что слушает музыку группы «Каркас».
* * *
Оказалось, что Пересвет для молодежи свой. Он называл неизвестные мне имена Мамлеева, Бутусова, Курехина, Летова и психолога Козлова. И наши гости одобрительно кивали.
Не обошлось без анекдотов.
– Как гот знакомится с девушкой? Читает табличку на надгробии!
– Моя бабушка – жесткий гот. У нее в трубе есть группа «умершие подруги». Там вместо телефонных номеров – номера могил на кладбище.
– Сидят в окопе хиппи, панк и гот. Старшина дает им гранату. Панк: «Давай, там же люди!» Хиппи: «Нет, там же люди!!» Гот: «Да ну их, людей этих…»
Пересвет выразил свое полнейшее согласие с готской моралью.
– Ничего не скажешь, измельчали людишки. Вот и думаешь, к чему были пять тысяч лет человеческой истории? Прав будет Господь, когда смахнет надоевшие фигуры с шахматного стола.
Скоро пошел такой птичий разговор, со строчками из песен, англоязычными именами, что у меня и без вина все смешалось в голове.
* * *
Чтобы не показаться чужим на празднике жизни (вино придало мне смелости), я рассказал готам о таинственно исчезнувшей Златовласке.
Мишган и его товарищи весело переглянулись, как будто речь шла об их старой знакомой.
– Так это вы С-с-светку в-в-видели! – произнес страшно заикающимся голосом Змей.
В голосе Киршовеева послышались ревнивые нотки.
– Что, она тоже одна из вас, готка?
Компания, за исключением Мишгана, расхохоталась.
– Ха-ха! Светка?!
Выдержав паузу, Мишган заметил:
– Зря ржете.
– А что? – спросил то ли Глюк, то ли Шиз.
– А то. Ты вот по жизни кем работаешь?
– Ты че, забыл? Где я, а где работа.
– Так, проехали. Ну вот ты, Кайф?
Кайф заморгал.
– Ну… в банке, надо же жить на что-то.
Мишган удовлетворенно хмыкнул.
– Видишь? Тебе приходится каждый вечер сбрасывать маску цивила, этот ненавистный костюм, белую рубашку. А Светке – не надо.
Мы с Пересветом были более чем заинтригованы и потребовали немедленных объяснений. Однако готы словно в рот воды набрали.
5
Я уж стал надеяться, что без треволнений мы доживем до рассвета.
Но в любой истории рано или поздно наступает перелом.
Думаю, все началось с обычной присказки Киршовеева, заключившего очередной анекдот из готской жизни.
– Скучно на этом свете, господа!
Мишган усмехнулся.
– Скучно? Ну это мы сейчас посмотрим!
Он что-то шепнул четырем приятелям, и те быстро удалились.
То, что произошло дальше, вновь ввергло меня в пучину бреда и леденящего кровь ужаса.
Сперва в глубине дома раздалась тихая музыка. Она даже была приятной и Пересвет, блаженно жмурясь, начал перебирать губами. Но вдруг болезненная гримаса исказила его лицо. В музыке явственно зазвучали нотки дисгармонии, хаоса и нарастающего безумия.
По знаку Мишгана дверь возле лестницы отворилась и тут же, не удержавшись на проржавевших петлях, рухнула на пол.
Четыре гота-неформала внесли обитый черным крепом гроб.
Я решил, что все дело в винных парах, давно заменивших воздух в заброшенном доме. Но ноги словно приросли к старым доскам.
Мишган кивнул, и гроб поставили рядом с Пересветом.
– Ну, что теперь скажешь?
Киршовеев, нехотя открыв один глаз, ухмыльнулся.
– Маловат для меня будет.
– С чего ты взял, что для тебя? – нахмурился Мишган, явно недовольный репликой Пересвета.
Поэт протянул руку за очередным стаканчиком вина.
– Налей-ка мне, брат.
Я подумал о гоголевской панночке. Но, присмотревшись внимательно, понял, что времена изменились и не в лучшую сторону. Смазливое личико девушки украшал приличный синяк, оба соска были проколоты, волосы между ног – подстрижены в виде полоски. И это, не считая пирсинга в пупке в виде черепа со скрещенными костями и татуировки на правой ноге, изображающей кусающего свой хвост дракона. В довершении к кощунственной картине скажу, что густо накрашенные ресницы девушки подрагивали, а грудь, юная и упругая, поднималась и опускалась.
Я решил, что Пересвет погиб навеки, и эта полночная Лилит, эта королева вампиров и суккубов, утащит его с собой в готский ад. Но тут сами небеса пришли на помощь моему другу.
Только он потянулся к раскрытому гробу, как серебряная цепочка выскочила из распахнутого ворота.
Киршовеев вздрогнул, осенил себя крестным знамением.
– Христос с нами!
Девица в гробу открыла глаза.
– Меня что, сегодня никто пороть не будет?
6
Я с трудом продрал глаза. Вокруг царила абсолютная темень.
Неужели, все это был сон?
Я стал шарить руками. Наткнулся на фонарик Пересвета. Занемевшие пальцы слушались с трудом, но мне все же удалось высечь кой-какой луч. Нескольких мазков хватило, чтобы понять: Киршовеев дрыхнет рядом, на этот раз, слава богу, лицом ко мне. Мы в холле, на первом этаже, гостей-неформалов след простыл. Но общий стол, вернее, его остатки с пустыми бутылками, пакетами и пепельницами из консервных банок, на месте.
Тут я вспомнил про голую девицу в гробе. Вот это уже наверняка приснилось. Не нарочно же для нас целый спектакль устроили. Или нет? Я обернулся к лестнице под дверью. Дверь, снесенная с петель, лежала на пыльном полу. Плавающий, словно в масле, не могущий зацепиться за мысль, мозг никак не мог отделить фантастику от реальности.
Наконец Пересвет заквохал, прочищая горло. Потом открыл глаза, привстал.
– Что там у нас по счету? Второе испытание?
Я попытался посмотреть время. Но вспомнил, что мой сотовый сдох еще на вечерней заре.
– Сколько сейчас? – спросил я, как мне показалось, довольно четко.
Киршовеев глянул на меня одним синим, с зеленоватым огоньком, глазом.
– Говоришь как Брежнев. Знаешь, какой год? 1982-ой. А впереди вечная советская власть. Вот такие мы с тобой старые.
И тут как будто хрустальное облако свежести нашло на меня. Мозг прекратил бессмысленное вращение и вновь, как корабль, вернувшийся в родную гавань после макабрического путешествия, со скрипом встал в черепные пазы.
Мне даже показалось, что бесконечная ноябрьская ночь сменилась сумерками.
Но напрасно я пропустил мимо ушей вопрос Пересвета.
Когда в соседнем помещении за снесенной с петель дверью послышался шум, я вначале подумал, что вернулись наши полуночные друзья-готы.
Но это был просто исполинский человек, с безумным лицом автомата.
* * *
Пришелец с минуту стоял, освещенный факелом. И я даже спросил себя: это человек или дьявол, явившийся за нашими душами?
И тут человек, расхохотавшись, ткнул факелом в деревянную балку. Отсыревшая, она не загорелась. Человек раскрыл черный рот. И я понял. Да, это не человек, а мерзкий кадавр, только что вылезший из сырой могилы. Вон и земля у него во рту! И из нее сыплются слизни.
В этот момент поэт встал во весь свой рост, расправил плечи и, сложив горлышки пустых бутылок крестом, двинулся навстречу поджигателю.
– Изыди, нечистыя! Проклятый кадавр! Пойдем, други, молитвою дух свой укрепя…
Я вскочил, главным образом для того, чтобы доказать себе, что полностью протрезвел и готов вложиться в святое дело изгнания Сатаны из нашего мира.
Но оказалось, что ноги еще не совсем слушаются. Зацепившись за доску, я растянулся во весь рост. Киршовеев, побалансировав, грохнулся следом.
Александр ИЛИКАЕВ
Продолжение следует…
Часть одинадцатая
Часть десятая
Читайте нас в