Все новости
ПРОЗА
14 Августа 2020, 19:35

Дом ноября. Часть четвёртая

4История архивариусаС Киршовеевым я познакомился, когда он вернулся в Уфу из Санкт-Петербурга. В те времена я, ныне скромный архивариус Вениамин Сутолоков, был донельзя самоуверен. Писал свой, как мне тогда казалось, гениальный труд по истории города.

Жил я, надо сказать, страшно скучно. Был эдаким тридцатилетним старичком без друзей и подруг. Ходил из пункта А в пункт Б. Я не имел ни малейшего представления о городе, в котором обитал. Я знал, что есть у нас памятник Салавату Юлаеву, несколько старых домиков в центре, пара дворцов культуры, да и… все, пожалуй.
И все же я мучительно осознавал недостатки своего труда по истории Уфы. Вооружившись краеведческой литературой и выписками, я решил изучать предмет «с натуры». Однако первая же вылазка во дворик-атриум на Социалистической надолго отбила у меня желание к экскурсиям по городу. Припав к решетке, чтобы разглядеть за развешанным бельем приметы старины, я погрузился в XIX столетие. Даже отчетливо услышал пенье шарманки, перестук копыт по булыжной мостовой…
Погруженный в сладостные мечты, я не заметил, как дверь на крыльце открылась и выглянула рассерженная бабулька.
– Ты к кому?
Я растерялся.
– Да ни к кому, просто так, интересуюсь достопримечательностями.
Бабулька аж подскочила.
– А ну, вали отсюда, хулюган! Ходют тут всякие, рисуют матерные слова на стенах, потом не отмоешь!
Пришлось мне уйти. Настроение напрочь было испорчено.
Я со вздохом подумал о том, как мне недостает надежного спутника, который, к примеру, мог бы вовремя предупредить меня о появлении крикливой и глупой старухи.
В местный литературный кружок «Уфацентрист» я по нечаянности попал, приняв его за сборище краеведов. Однако, должен сознаться, я еще в студенческие годы сочинил несколько неплохих стихов. Вот две строчки:
В разрывах грязных облаков –
Синеет небо.
Верховодил кружком известный в неформальных кругах журналист и переводчик Радмир Худабердыев. Его верными помощниками выступали поэтесса Галатея, Александр Загорский и Пересвет Киршовеев.
«Уфацентристы» собирались каждую среду ровно в 19.00 в актовом зале Союза писателей. Кто только там не собирался! Пенсионеры, поднявшие внуков, поэтически настроенные охранники, жаждущие лавров Быкова, студенты, школьники, сектанты, революционеры-троцкисты, одна культуртрегерша, и даже члены редакции журнала «Забельские истоки».
Дом, приютивший представителей местной богемы, был не простым, а с историей. Если воспользоваться цитатой из туристического путеводителя по Старой Уфе, «краснокирпичный двухэтажный особняк братьев Поликарповых, о которых, увы, ничего неизвестно, с полуколоннами, стоящими между сводчатых окон, величественно расположился среди других памятников архитектуры, как драгоценный камень на вершине диадемы».
Каждое заседание начиналось с заслушивания «новенького». Достаточно было прочитать стишок про любовь или осень, а то и просто просунуть голову в дверь с вопросом: «А что вы здесь делаете?». Галатея приходила в восторг от любого молодого лица мужского пола. Пересвет… ну о нем еще скажу. Что касается названия и идеологии кружка, то их целиком выдумал Александр Загорский.
Загорский, хотя и отучился старшие курсы университета в Москве, а также изъездил полмира от Вашингтона до Алтая, всю сознательную жизнь провел в Уфе. Даже с женой своей познакомился в троллейбусе культового для горожан 8-го маршрута.
Руководствуясь вышесказанным, Загорский частенько оценивал предлагавшийся к обсуждению членов кружка опус.
– Я прочитал все полторы страницы и нигде не нашел упоминания об Уфе!
Или:
– Заглавные буквы каждого стихотворения образуют слово из трех букв. Кто угадает – тому приз.
Неудивительно, что несколько заседаний подряд я и понятия не имел, что попал к… литераторам. Но когда осознал – было уже поздно. Мне понравился свободный полет фантазий каждую среду. Я стал ждать день в середине недели как раз в столетие отрывающийся проход в другие измерения.
К тому же, работники пера и топора заразили меня чувством слога. Я ведь прежде думал – главное документальная точность, имена, цифры, факты, мораль в конце концов. Но оказалось, что можно приукрасить так, что заслушаешься и даже поверишь.
Поначалу я не выделял Киршовеева среди других сорокалетних. Они казались мне почти стариками. Мне еще не пробил тридцатник, и я то и дело увлекался какой-нибудь юной поэтессой. Было начало нулевых. Широкополосный интернет слыл сказкой, а много ли насидишься в социальных сетях со скрипучим модемом? Поэтому в особнячок местного Союза писателей девушек набиралось прилично. Завладев надушенным блокнотом очередной пассии, я брал его в архив и там листал во время обеденного перерыва, жуя холостяцкий бутерброд с колбасою. Большей частью стихи были о любви.
Я удивлялся тому, что есть такие глупые молодые люди, которые могут отвергать внимание девушек. Тем более раскрасавиц-поэтесс. Меня не останавливали огрехи в размерах или рифмах. Я видел перед собой только мягкие линии губ, ресницы с микроскопическими комочками туши, шейки, плечики, чулочки... Я давал себе слово в следующий раз оказаться посмелее и пригласить одну из див в кино или кафе. Для начала. Затем мне рисовалась полная романтических прогулок по тенистым паркам жизнь.
Но каждый вечер в особняке Союза писателей заканчивался прозаически. Когда приходила моя очередь взобраться на трибуну, я произносил пламенную речь об опасности разрушения памятника губернской архитектуры. А потом, начисто позабыв о девочках, шел в ноябрьскую тьму влажной улицы. Ветер срывал с ясеней желтые сережки. Вдруг сзади раздавался цокот каблучков по асфальту. Это нагоняла меня хозяйка блокнота.
«А стихи?! Вы забыли?»
Пристыженный, я поспешно возвращал блокнот. Бледное лицо девушки озаряла улыбка, в черных глазах возникало вопросительное выражение.
«Вам в какую сторону?» – интересовался я.
Девушка показывала на трамвай. На меня находил словно столбняк. Я мог стоять вечность, наслаждаясь моментом. Но девушка, так и не дождавшись от меня заветного «мне тоже в вашу сторону», бежала к гремящему бело-синему вагону. Только тут я соображал, что проворонил красавицу. Что стоило проехать пару остановок под выдуманным предлогом? Затем успокаивал себя, что еще не все потеряно, еще будет следующее заседание и уж там-то… Но через неделю напрасно мой взгляд скользил по лицам юных поэтесс. Незнакомки, что уехала на трамвае, уже не было.
Нельзя сказать, что я не заметил появление среди кружковцев Пересвета Киршовеева. Меня поразило явление блондина. Я сразу подумал о черном человеке Есенина.
Конечно, я не преминул обрушиться на его стихи. Они показались мне рваными, с сальной подоплекой и обилием странных неологизмов, выдуманных словно нарочно, для рифмы. Кроме того, поэт имел прямо клиническое пристрастие к синему цвету и его оттенкам. В то время как мне нравился зеленый.
* * *
В конце 2008 года горизонт уфимской словесности был чист и ясен, словно взор ребенка. Каким-то чудом Киршовееву удалось выцепить на улице (вот знак, именно под дверями Союза писателей) своего однокашника Марата Трубадурова.
Трубадуров в очередной раз развелся и, купив однушку по ипотеке, работал в издательском центре Педуниверситета, хотя дела его собственного частного издательства «Скоморох» шли не так блестяще, как в приснопамятные 90-е. Тем не менее, высокое покровительство ректора позволяло совмещать публикацию научных трудов с печатаньем творений местных гениев.
Рассказы Киршовеева о питерских альманахах зажгли Трубадурова. Марат, на правах доброго ангела уфимской литературы, был введен в состав кружка. Непризнанные поэты возликовали. Теперь им больше не придется идти на поклон к чиновным браминам в «Рифейский ключ» или «Забельские истоки».
Началась эпоха уфимского творческого бума. Поэты и примкнувшие к ним прозо-краеведы запросто заходили в подвальчик Педуниверситета на Большой Казанской, чтобы получить свеженький экземпляр своего детища, годами томившегося в рукописях. Трубадуров встречал гостей с неизменной баночкой пива на рабочем столе. И тут же предлагал вторую.
Обмывая книжку, авторы смелели и признавались, что принесли еще парочку творений. Трубадуров, не моргнув глазом, предлагал издаться в ближайший вторник. В твердой обложке. Авторы, расчувствовавшись, бежали за беленькой. Трубадуров не возражал.
Апогеем стал переезд Киршовеева от матери на улицу Шота Руставели, так замечательно описанный в рассказе Игоря Фролова «Наша маленькая скрипка». Там, кстати, Пересвет назван Чугуновым, хотя ему больше бы пошла фамилия Бронзовеев. Или даже – Бронтозавров.
Часть третья
Часть вторая.