«Возьми обратно эту быстротечность». Татьяна Карташёва

Знакомлю вас с новым для меня поэтом Татьяной Карташёвой. Съездила в Дюртюли на фестиваль «Под сенью дружных муз» и там её нашла. В материалах к фестивалю я сразу отметила очень славное стихотворение Карташёвой Татьяны «Дедушке». Добрый такой посыл, много реалистичных описаний, и тёплое оно. Такие вещи, они очень комфортны для души. И целительны, я бы сказала. Это правильная рефлексия над своим жизненным опытом.

Позже она прислала мне большую подборку своих стихотворений. Стихи Татьяны зачастую написаны белым стихом (верлибром) с элементами разговорной речи. Отсутствие строгой рифмы компенсируется четким делением на короткие строки-синтагмы. Графика текста (курсив прямой речи, обилие коротких строк в финале) работает на замедление чтения, заставляя вслушиваться в паузы, которые заменяют собой рифму.

В центре её лирики — переживание памяти, утраты и преемственность. Она проходит путь взрослой женщины и хранит драгоценное ощущение безусловной любви, телесной заботы и тепла родного очага.

Галарина ЕФРЕМОВА

Бабушке

 

Пятнадцать лет. А кажется – вчера

Она стояла в платье васильковом,

Красивая, как летняя пора,

И молодая – вечно, бесконечно, снова.

 

Она встречала нас у тех ворот,

Где яблони склонялись низко-низко,

И пах её передник, как компот,

И счастье было – рядом, близко-близко.

 

Она любила деда – тихо, нежно,

Как любят только раз, на целый век.

Смотрел он на неё так бесконечно,

Как смотрит на звезду влюбленный человек.

 

Она любила маму – как умела,

Всей глубиной натруженной души.

И нас с сестрой – так бережно, так смело,

Как любят тех, кто в сердце – малыши.

 

А сад её... О, этот сад волшебный!

Там георгины, розы, ноготки,

Там каждый куст – ухоженный, целебный,

Политый утром из её руки.

 

Она склонялась к грядкам на рассвете,

В соломенной панамке, босиком.

И были мы – счастливейшие дети,

Бежавшие за ней через весь дом.

 

«Смотри-ка, внучка, тюльпан какой раскрылся!»

«А здесь – смородина, попробуй, сладкий куст...»

И целый мир в её саду светился,

Да никогда тот сад и не был пуст.

 

Теперь её там нет. И сад другой.

Пятнадцать вёсен отцвели без встречи.

Но я несу её в себе – живой,

В той памяти, что время не калечит.

 

Она приходит в запахе цветов,

В случайной песне, в солнечном луче,

В тепле июньских, ласковых ветров,

В моей слезе, что скатилась по щеке.

 

Мне не хватает рук её – обнять,

Мне не хватает голоса – услышать,

Мне не хватает просто рядом встать

И знать, что бабушка – вот здесь, со мной, под крышей.

 

Но я храню. Храню её в груди –

Её улыбку, смех, глаза родные.

Она как будто шепчет: «Подожди,

Мы встретимся. Где дали голубые».

 

Я верю, ба. Я верю и люблю.

Ты – в каждом вздохе, в моём сердцебиенье.

И я тебе вот этот стих дарю –

Как запоздалое, но вечное цветенье.

 

Ты – в лепестках. Ты – в утреннем луче.

Ты – в нас с сестрой, в улыбках наших, в лицах.

Ты навсегда – в моём, родном, ключе.

И эта связь – она не прекратится.

 

* * *

Пятнадцать лет. Но ты – со мной всегда.

Моя красивая. Моя любимая.

Как в небе – негасимая звезда.

Как в сердце – боль невыразимая.

 

Я помню, ба. Я помню. Я люблю.

 

 

Перед боем

 

Тишина. И в тишине – набат

Сердца, что колотится упрямо.

Через час – атака. Каждый брат

Молится беззвучно и упрямо

 

Глядя в небо. Там – ни облачка.

Жаворонок вьется, как ни в чем.

А в руках – граната, как свеча,

И штыки горят под февралем.

 

Ярость спит. Она еще придет –

Хлынет в жилы огненной волною,

Когда свист – и первый пулемёт

Вспорет утро длинной запятою.

 

А пока – спокойствие. Как лед.

Как вода в колодце деревенском.

Каждый знает: кто-то не дойдет.

Смотрит фото – там, в письме отцовском,

 

Мать стоит у яблони в цвету,

Младший брат смеется, щуря глаз...

Он письмо сжимает на свету

И в карман – как будто в первый раз.

 

А потом – сигнал. И вот тогда

Ярость просыпается, как зверь.

Нет ни страха больше, ни стыда –

Только бой. Вперед. Ломая дверь

 

В этот ад, где всё смешалось: крик,

Взрывы, мат, и чья-то кровь на снеге,

И спокойный, страшный, тихий миг,

Когда штык находит плоть в разбеге.

 

Он кричит – не слыша сам себя,

Он бежит – не чувствуя, что ранен,

Он стреляет, Родину любя

Той любовью, что страшней, чем пламя.

 

...А потом – и снова тишина.

Поле. Дым. И воронье кружится.

Он лежит. Над ним встает луна.

И спокойствие – как смерть – ложится.

 

Ни обиды больше, ни огня.

Только небо – вечное, большое.

Он ушел, Отечество храня,

С яростью и миром – за душою.

 

* * *

Тем, кто был спокоен перед боем,

И кричал, врываясь в блиндажи,

Тем, кто стал травой, землей и зноем –

Вечная вам память. Вечно – жить.

 

 

Кукла в заброшенном доме

 

В избе, где мрак в углах клубится,

И пауки плетут узор,

Там кукла на окне томится,

Скрывая свой проклятый взор.

 

Ее глаза – стеклянный холод,

И трещина бежит по лбу.

Как будто шепчет: «Ты расколот»,

И манит в черную избу.

 

Кто бросил здесь ее, в забвенье,

Под гул ветров, под скрип дверей?

Как будто в ней живет виденье,

Как будто в ней – душа людей.

 

Я шаг ступил – доска вздохнула,

И тень метнулась в уголок.

А кукла головой качнула,

И сердце сжалось вдруг в комок.

 

Еще лишь шаг. Здесь пахнет тленом,

И половицы поют в такт.

И вдруг, как будто в сновиденье,

В углу зашевелился мрак.

 

Мне стало душно, сердце билось,

Как птица в клетке, о ребро.

А кукла, резко наклонилась,

Сказав: «Не бойся, я – добро».

 

Но вместо рук – сухие ветки,

Вместо улыбки – черный рот.

Я отшатнулся: пойман в клетку!

Никто меня здесь не найдет.

 

Теперь я понял: эта кукла,

Вместилище чужого зла.

И страх во мне проснулся гулко,

А тишина в висках росла.

 

Я бросился назад, к порогу,

Но дверь, как пасть, сомкнулась вдруг.

И в тишине, как по острогу,

Ударил колокольный звук.

 

Тогда я бросился к окошку,

Рванул гнилую раму вбок.

Как ни старался, хоть немножко

Наружу вырваться не смог.

 

И, задыхаясь, в исступленьи,

Я выдавил плечом стекло.

И вместе с колокольным пеньем

Меня в крапиву унесло.

 

Лежал я в ней, не чуя тела,

А из окна, как из гнезда,

Она смотрела и шипела:

«Не убежишь. Я навсегда».

 

Я выбрался, но взгляд упрямый

Меня преследовал, как тень.

И в тишине, где стынет память,

Мне грезился ее рефрен.

 

Теперь везде, на каждом склоне,

В любом окне, в любом стекле,

Мне видится ее проклятый

Стеклянный взор, как знак во мгле.

 

О, кукла в доме позабыта,

Ты чей-то грех, чей-то укор.

В тебе, как в зеркале, открыта

Твоя душа, как мертвый взор.

 

 

Слезы матерей

 

Она не плачет. Разучилась плакать.

Стоит у окна – которые сутки?

В руках – конверт. Казенная бумага.

«Ваш сын...» – и дальше буквы, буквы, буквы.

 

Она читала сто, двести, и триста раз.

Она всё ждет – там опечатка, может.

Там перепутали. Не он. Не в этот раз.

Ее Алешенька – он позже, позже, позже...

 

Он позвонит. Он скажет: «Мам, привет».

Я скоро буду. Наготовь котлеты».

Но телефон молчит который год.

И писем больше нет. И слов. И света.

 

 

Запахи воспоминаний

 

В воздухе дремлют забытые дни –

Тронь – и проснутся, как старые сны.

Запах полыни с июльских полей

Вдруг возвращает вновь тебя к ней…

 

Корица и яблоки – бабушкин дом,

Скрипнула дверца, кто-то пришел,

Руки в муке, и клеенка в цветах,

И голос, звучащий сейчас лишь во снах.

 

Дым сигаретный – отцовский пиджак,

Корабль, причал, прощальный маяк,

Гудок уплывает в туман ноября,

И ты понимаешь – все было не зря…

 

Запахи ландышей – первый звонок,

Школьный апрель, недочитанный Блок,

Чья-то записка в кармане пальто,

А кто написал – уж не вспомнит никто…

 

Сырость подъезда, побелка, бетон –

Детство стоит у знакомых окон.

Море – и соль на обветренных лбах,

Счастье, застывшее в мокрых следах.

 

Воздух хранит, что давно отцвело,

Каждый глоток – это чье-то тепло.

Мы только вдохнем – и вернемся назад,

Туда, где никто не считает утрат.

 

Закрой глаза. Дыши. Не торопись.

В запахах прячется целая жизнь.

 

 

Холодный дождь

 

Сегодня мир сошел с ума к утру –

Дождь падает не вниз, а прочь, на небо.

Холодные слезинки на ветру

Восходят ввысь, туда, где не бывал и не был.

 

Земля отдать торопится назад

Всё то, что небеса ей насылали:

Обиды, слезы, горечь и разлад –

Летят наверх осколки всех печалей.

 

Я запрокинул голову – смотрю,

Как капли мимо глаз уходят в вечность,

Как будто кто-то шепчет в высоту:

«Возьми обратно эту быстротечность».

 

И зябко мне, но странно хорошо –

Ведь если дождь уходит, значит, где-то

Всё то, что болью в землю проросло,

Вернется в небо и растает до рассвета.

 

Стою один. Пустынный тротуар.

А капли вверх – как будто время вспять.

И этот дождь – холодный, странный дар:

Возможность отпустить. И не страдать.

 

Пусть падает наверх. Пусть унесет

Все то, чему давно пора исчезнуть.

Быть может, там, за краешком высот,

Все это будет нужным и полезным.

 

 

Ярмарка

 

Эй, налетай, честной народ!

Гуляй, душа, разинув рот!

Шумит, гудит, поет, хохочет

Ярмарка – кто чего захочет!

 

Купцы в поддевках, при часах,

Товар нахваливают в лицах:

«Сукно аглицкое! Атлас!

Платки из Персии, девицы!»

 

Лотошник тащит короб свой:

Там пряники, орехи, сласти,

Петух на палочке – какой! –

Из леденца янтарной масти.

 

Цыганка в шали огневой

Гадает бабам на ладони,

А рядом – ох ты, боже мой! –

Медведь ученый на гармони!

 

Играет, пляшет скоморох,

Частушки сыплет балалайка,

Мужик подвыпивший оглох

От зазывал: «А ну, хозяйка!

 

Бери-ка ситец! Самовар!

Вот сбруя! Деготь! Сапоги!»

 

Идет веселый, шумный пар

От расстегаев и кутьи.

 

Карусель скрипит, свистульки свищут,

Бубенцы звенят на тройках лихо,

Бабы семечки лузгают, ищут

Ленты алые – и тихо-тихо

 

Вечер ляжет на торговый ряд,

Догорят лучины, смолкнет гомон...

Но наутро – снова шум и лад,

И Русь-матушка – как терем, полный

 

Говора, торговли, кутерьмы,

Запахи блинов и конской сбруи.

Ярмарка! Из недалекой той весны

Голоса доносятся живые:

 

«Эй, народ! Подходь! Не прогадай!

Сбитень! Калачи! Товар отменный!»

...Русь торговая – веселый рай,

Пестрый, шумный, вечный и нетленный.

 

 

Обрывки воспоминаний

 

Мне снится мамин голос: «Кушай суп».

И солнце бьет в окно косыми снопами.

Отец смеется – добрый, теплый, скуп

На ласку, но надежный – за плечами.

 

И бабушкины руки – запах корж...

 

 

Взрыв

 

Я вздрагиваю. Штукатурка сыпется.

Где я? Ах да. Подвал.

Который год? Который день?

Уже и счет не числится.

 

...Мы бегали по лужам босиком,

И радуга вставала над сараем.

Сестра визжала, я за ней – бегом,

И пес за нами – лаем, лаем, лаем...

 

 

Грохот. Ближе

 

Прижаться к стенке. Переждать. Дышать. Полметра бетона – это

много ль, мало? А мама где? Я обещал писать.

Связь оборвалась. И писем не бывало.

 

...На Новый год отец рубил салат,

А мама прятала в шкафу подарки, в дальнем.

 

Я знал, где прятала, но был так рад

Притворно удивляться утром ранним...

 

 

Сирена. Вой

 

Опять. Опять. Опять.

Который месяц этот вой мне снится.

Нет – я не сплю. Мне нечего терять.

Мне нечем – нечем больше – защититься.

 

...А летом мы на речку – каждый день.

Вода – парное молоко, и ивы.

И с нами лень, блаженная нам лень,

И были мы довольны и счастливы...

 

 

Удар. Темнота. Пыль

 

Я жив? Я жив. Я, кажется, пока...

Фонарик сел. И воздух пахнет гарью.

А память – как спасательный маяк –

Всё тянет в детство, к солнечному краю.

 

...Отец учил меня держать топор. «Мужик ты, – говорил, – не бойся, крепче». Я вырос. Я держу. Держу с тех пор. Держу себя. Всё крепче. Крепче. Крепче.

 

 

Тишина

 

Она страшнее взрывов – тишина. Что там? Кто там? Остался кто в квартале? А мама говорила: «Кушать до конца,

Чтоб ямочки на щечках не пропали».

 

Где ямочки? Где щеки? Где лицо? В осколке зеркала – чужой, небритый. Мальчишка тот остался за крыльцом,

За той чертой – навеки позабытый.

 

...Сестра плела венок из одуванчиков. Я дергал за косу – она ревела.

Мы были просто глупые – из мальчиков

И девочек. И мир был белый-белый...

 

 

Взрыв. Далеко

 

Я научился мерить: далеко.

Три улицы? Четыре? Можно выдохнуть.

А память льется теплым молоком –

И не дает ни сдаться, ни погибнуть.

 

Держусь я за обрывки, лоскуты –

За смех отца, за мамин голос где-то,

За летний дождь, за детские мечты.

 

Держусь. Держусь.

До света.

До рассвета.

 

 

Верный друг

 

Он был ей другом. Просто другом.

Тем, кто приедет в час ночной,

Тем, кто в метель пойдет по вьюгам,

Чтоб просто проводить домой.

 

Она звонила: «Мне так плохо!

Опять поссорились с Андреем…»

И он, не издавая вздоха,

Бежал к ней, поезда быстрее.

 

Он слушал. Чай ей грел на кухне.

Шутил, чтоб высушить ей слезы.

А сердце билось, билось, глухо

И задыхалось, как в морозы.

 

Она рассказывала долго,

Как тот не понял, не ценил,

А он сидел, кивал без толку

И только чая много пил.

 

Он знал, что завтра все наладят –

Она простит, тот позовет.

И снова вместе будут, рядом,

А он тихонечко уйдет.

 

Он покупал ей книги, розы –

Не в праздник, нет. А просто так.

Она смеялась: «Ты серьезно?»

А он ей: «Это ведь пустяк!

 

«Хочу, чтоб ты нашел подругу.

Ты ж замечательный, поверь!»

А у него на сердце вьюга,

И на душе его метель…

 

О том что любит он – не знала,

Удобней было ей не знать.

Лишь лучшим другом называла,

А он боялся ей сказать…

 

Он был на свадьбе. Пил за счастье.

Кричал ей «Горько!» громче всех.

А после вышел. Дождь. Ненастье.

И тишина. И мокрый снег.

 

Стоял у стенки ресторана,

Курил, хотя не курит он.

И понимал – какая драма:

В нее он по уши влюблен…

 

...Проходят годы. Всё как прежде:

Она звонит – он отвечает.

Он верный друг. В свою надежду

Давно не верит. Но – мечтает.

 

И если спросят: «Что есть верность?» –

Не надо громких, книжных фраз.

Есть тихая мужская нежность.

Он будет рядом – каждый раз.

 

Вот это – друг. Вот это – верность.

А может, это есть – любовь,

Как жаль, что не нашел он смелость

Сказать всего лишь пару слов.

 

 

Дедушке

 

Ты помнишь, дед? Веранда. Тёплый свет.

Варенье вишнёвое. Я на тебя похожая.

Тетрадка в клетку. Мне – неполных восемь лет.

Ты говоришь: «Ну что, писать начнём, моя хорошая?»

 

Знакомьтесь – это я. Смешная, и с каре,

С чернильным пятнышком на кончике носа.

В тот день о рифме рассказал мне на заре,

И угостил меня ты половинкой абрикоса.

 

«Про что писать?» – я ёрзала, сопя.

«Про всё, что любишь. Про себя. Про дождик.

Про бабушкин пирог. Про воробья.

Про то, как ты растёшь – милой и хорошей.

 

И мы писали. Ты – красивым почерком,

А я – каракулями, высунув язык.

Ты рифмовал «звезда» и «никогда»,

А я – «котлета» и «конфета» – в тот же миг.

 

Ты не смеялся. Ты кивал серьёзно:

«Отлично, внучка. Настоящий слог».

И я – светилась. Мне казалось: можно.

Всё можно – если дедушка помог.

 

Ты научил меня, что слово – это чудо.

Что можно в строчку спрятать целый мир.

Что если больно – напиши, и будет

Не так темно. Что стих – как добрый пир:

 

Ты делишься – и всем вокруг теплее.

Ты говорил: «Пиши, моя родная.

Когда меня не станет – я в аллее

Твоих стихов останусь. Обещаю».

 

Не поняла тогда. Мне было восемь.

Я думала – ты вечный, как восход.

Как этот сад. Как этот старый дом.

Как вишня. Как варенье. Как компот.

 

А ты – ушёл. Однажды. Тихо. Очень.

Я помню: только снег и пустота

И я себе сказала: «Он ведь хочет,

Чтоб я писала. Это – как мечта.

 

Он так хотел, чтоб я – его продолжила.

Чтоб строчки наши – дальше, в небеса...»

Я так скучала. Но села. И – о чудо –

Я написала. Этот стих. Он для тебя.

 

Про дедушку. Про то, как пахнет лето.

Про карандаш в твоих больших руках.

Про то, что ты – ушёл. Но ты – вот это:

Вот эти буквы. Этот свет. Строка.

 

С тех пор прошло – так много. Я – другая.

Я выросла. Уже вторая дочь растёт…

И я ей говорю, тетрадь листая:

«Давай напишем вместе? Про восход?»

 

Она смеётся. Волосы и нос в чернилах.

И я – как ты – шепчу: «Моя хорошая».

И ты – ты рядом. В каждой строчке – сила.

Твоя. Моя. И наша общая.

 

Ведь: дочки. Внучки. Правнучки – потом.

Мы – продолжаемся. Строкой к строке.

Ты дал мне голос, дед. Ты дал мне дом.

Ты – в каждом слове. В сердце. В языке.

 

Спасибо, дедушка. За летний свет.

За рифму первую – кривую, но родную.

За то, что был. За то, что – рядом. Нет –

За то, что есть.

В строке.

В душе.

Живу я –

И ты во мне.

_________________________________

Когда-нибудь – потом –

Мы встретимся. Веранда. Вечный дом.

Ты скажешь: «Ну, прочти, что написала».

      И я прочту.

 

И ты обнимешь.

И – сначала…

      Всё – заново. Всё – вместе. Навсегда.