Александр Банников. «Пятое измерение». Часть шестая. Окончание.

 

Незагаданные загадки

К простому нет доступа пониманию – все равно что

лить воду в дырявую емкость и ждать, когда

заткнет отверстье вода сама собою прочно,

как незагаданную загадку пробовать отгадать.

 

И тогда желание быть непонятным становится больше,

чем сама непонятность мира и тайна немых камней,

из которых растут города, ушибы, дни и обочины,

и которым из них не выпасть – не околеть.

 

Как свое тепло забывает – подымаясь к небу – дым,

так и я маскирую свой опыт в обмолвки-флюиды,

ибо если есть в мире нечто, что знаешь ты один –

то неправда это иль хитрость. Так говорят люди.

 

Но мне кажется, дело в ином: нету в мире вещи,

о которой двое ни разу бы не повздорили.

И никто никогда не оспорит меня в том, что вечер

потому наступает, что жду я его и подзорные

 

звезды-звезды-звезды… – Сколько раз повторить,

чтоб назвать мне их имя и умение увеличивать

то, что людям нельзя разглядеть и понять?.. Объяснить

не берусь, потому что все просто – все лишнее…

 

Черный свет

Все выносимо, потому что преходяще.

И упаси нас лишь от одного:

чтоб свет не стал себе обратным, то есть черным.

Свет, движущийся вспять, есть тьма.

 

И упаси додумать эту мысль до края.

И лишь бы мозг – смозоленной ладонью –

успел б разжаться уронив мысль наземь.

Предел той мысли – тот же черный свет.

…

Под одеяло спрячусь – и мне страшно

наружу высунуть ладонь, как будто

сейчас же, в тот же миг в рукопожатье заключит

тот, кто всегда вне одеяла и меня, –

 

и соглашенье будет скреплено. Какое?

Его условьем станет каждый день

и ночь, как время, отдавать долги…

О, Боже, как не хочется идти.

…

Но надо-надо-надо… Лучше

не вылезая из-под одеяла.

Есть вещь, вернее, мысль, которую, познав,

Тебе становится ничтожной и ненужной жизнь.

…

Не знаю, не хочу, не научусь.

 

Бог-никто

Эта жалкая жадность: пытаться сказать больше,

чем могут выслушать… И – уже никому – «О, Боже!»

 

Этот смешной наив, что жизнь всамделишная

там – в тридевятом царстве, где камни, как женщины –

 

мягкие и угадывающие, где все бесценно, как милостыня…

В своем оставаясь уделе, жить тою жизнью мысленно,

 

верой в нее, а верующие – все человечество.

Кто бог всемирной религии? – Никто-Никогда-Нечего.

 

И он навещает во сне, без сна, тела и умы…

Кто верит, того заблужденье выводит из страха и тьмы.

 

А звездами ложно зовутся отражения в небе и свет

истовых глаз, потухающих единожды в жизни – совсем.

 

И пусть заоконная слякоть – чем слякотнее, тем пригоже

в том тридевятом царстве… Уже никому – «О, Боже!»

 

* * *

1.

Непонимание: темно, как будто бы со дна

глубокой впадины ума вдруг всплыл вопрос ко мне

(договоримся сразу же, что истина одна,

иначе ночь до сей поры лежала бы на дне –

 

вчерашнем дне, или на дне той самой впадины) –

что предпочтительней: бессмертье или малость

односторонних скудных суток, числом запятнанных?

Бессмертье было до рожденья. Там и осталось.

 

И нету истины. Но есть сосуд иль амфора –

пузырь, по-нашему сказать. Его отыскивают

с ушами сросшиеся губы – ложь, вся тварь непарная,

чтоб одиночество познать как место истины.

 

2.

Суть доблести в симметрии позору.

Раз человек неодномерен, то двусмыслен.

Когда пространство есть притворство горизонта,

а по ту сторону ума нет истин –

 

то что есть счастье? В этом мире щедром

достаточно того, что кто-то есть несчастней

тебя – стыд уравнял позор с блаженством.

А, впрочем, вне ума им повстречаться

 

не суждено – их вовсе нету, нету…

И разум не спасет, спасет лишь предрассудок.

Вот так излом впередиидущей тени

укажет пропасть, не упоминая имя всуе.

 

Время и место действия

Место, в котором живу, ничем не отмечено.

Чтобы его не забыть и не спутать с другим,

словами столблю, отождествляю с вечером,

глухим и невнятным, будто сквозь зубы гимн,

 

или ругательство, если погода, как тряпка сырая.

А все перемены места – общие чем-то с золою:

когда, срывая черемуху, – ветер срываю,

к другу в дом заходя, – оказываюсь под землею.

 

Время, в котором живу, непримечательно.

Кровь? Но ведь кровь бежит во времени всяком,

иначе это не время. А крики – то же молчание,

ибо не сказано главное, что человек – это слякоть

 

суть необретшее форму, состояние мира… Соврать бы,

назвать человека венцом (хотя б деревянного сруба).

За неимением лучшего, любить остается собратьев,

хотя бы уже потому, что есть в них что-то от друга.

 

Душа, что во мне и вовне, обычна и заурядна, –

пространство, себя пожирающее с первобытным рыком и

есть небо еще – но не звезды – потери его озаряют,

высвечивая перспективу: осколки, остатки и рыхлое.

 

А, в общем-то, бред о душе иссушает нас: сух

становится вдруг разговор, коснешься лишь полога светского,

за коим таится такое – произнесенное вслух,

испепелило бы Вечность, на память оставив сиесту нам…

 

Как это соединить? И кто будет в этом селе,

где небо разъято с Душой, не пачкает руки земля?

Есть лишь невозможность признаться во всем самому себе –

идущая и приходящая дорога в самого себя.

 

Чужая боль – чужая

Нашедший в дни ожившего тепла

воздушный праздник – Воскресенье Вербное,

и Знание: «Отвергнувший тебя,

теряет столько, сколько ты – отвергнутый» –

 

нашедши, потерял… Не отыскать

обратный путь из знания в неведенье.

И эта истина – как впадина виска

(я стал умнее – был невиннее),

 

и эта истина – как впадина виска –

имеет форму дна… Не постучат,

(но одинок не тот, кто одинок всегда.

Тот одинок, кого оставили сейчас.)

 

не постучатся в двери в мелкой спешке

друзья-враги – и даже постучавшись… –

они людьми вдруг стали, то есть меньше

и суше, будто тихое несчастье,

 

которое мне не с кем разделить

и приумножить до беды сферической

чужим умом… (А вожделение разинь

суть движитель науки исторической).

 

«Чужая боль – моей нелепый слепок.

Мир мною выдуман. И я лишь – настоящий»…

Сегодня небо, наконец, ослепло

от одиноких глаз, с надеждою глядящих.