Все новости
ПОЭЗИЯ
2 Марта , 15:00

Ревную женщину чужую. Часть вторая

Стихи Станислава ШАЛУХИНА

Ревную женщину чужую. Часть вторая
Ревную женщину чужую. Часть вторая

Шиповник

Ты горюешь ли, ты ль весела?

Что припомнила, что позабыла?

Свои девичьи ленты нашла –

как чугунные вдруг уронила.

 

В сон, из сна ли ты вышла ль, вошла,

хлопнув дверью?.. Теперь уж не вспомнить,

для кого исступленно рвала

бледно-желтый колючий шиповник.

 

А вбежала, по лентам прошла –

и цветы вдруг посыпались на пол…

И ладошка с тех пор зажила,

только сердце кто ж оцарапал?

 

Даже горю не выжечь любовь.

Даже гарь зарастает цветами.

Это жаркий июнь голубой

раздувает в шиповнике пламя.

 

Кто ни встретится, кто ни пройдет,

как улыбка, и ясен, и близок.

Это красный шиповник цветет,

это плющ устремился к карнизу.

 

Красный бант в волосах завяжи,

ленту желтую спрячь напоследок,

и на жалах огня – ворожи,

словно сердце горящего лета!

 

*  *  *

…Нет, волос твоих смятенных

ты не спрячешь под косынку,

если ветер догоняет

разбежавшуюся рябь.

Отпусти на ветер пряди,

отпусти на солнце тело,

отпусти на сердце сердце,

ну а я давно уж лодку

по теченью отпустил…

 

Сирень

Какие медленные взгляды,

щемящей нежностью маня,

мне признаются, как ты рада

с утра приветствовать меня.

 

Вся в фиолетовом наряде

сияешь где-то вдалеке

и вдруг скользнёшь душистой прядью

по замирающей щеке...

 

Вот так сирень взмывает птицей,

вдруг ветку выпрямив свою,

и только запах длится, длится...

И я и плачу, и пою!

 

Ревную женщину чужую

Ревную женщину чужую,

на ревность не имея прав,

угрюмо, яростно, вслепую,

свой долг супружеский поправ.

 

Не пожелаю и врагу я

мучений пламенней и злей:

я к ней самой ее ревную,

я сам себя ревную к ней!

 

Но тлеют, рвутся связи, нити

со всеми, кто мне дорог, мил...

Казните, милые, казните,

давно я сам себя казнил!

 

Июнь

Как весел я был и счастлив!

Как счастлив я был и молод!

А вишни – смотри! – погасли,

как будто ударил холод.

 

Июнь подошел неслышен,

и ветер, как тать, подкрался,

и целую ночь меж вишен,

как призрак, буран метался.

 

Иною полны мы новью,

былинной больны старинкой.

А вишни нальются кровью

сладчайшею, но с кислинкой.

Вечерняя песня

Только сами себе мы приснимся вдвоем

на вечерней безбрежной заре,

и по розовым улицам тихо пройдем, –

оборвутся они на горе.

 

И когда мы минуем глухие дворы,

свое сердце тебе отворю,

за широкой рекою с высокой горы

ты увидишь иную зарю.

 

Позабудут рычать одичалые псы,

смолкнут чайки на Белой-реке…

Но куда же спешат золотые часы

на жасминной твоей руке?

 

Без света

Сны земные, видно, вздорны…

Фиолетовая сырость

на стекле иссиня-черном

ночью тускло серебрилась.

 

Снег ли, морось налетает?

И зачем, как прорицанье,

светлый образ возникает

из дрожащего мерцанья?

 

Образ милый… грустен, рад ли?

И смотрю, смотрю упорно

сквозь серебряные капли

на стекле иссиня-черном.

 

Музыка

Припали к скрипкам скрипачи –

и зал, как боль, стихает…

Звучи, любовь моя, звучи

на прерванном дыханье!

 

Скрипач, помилуй, отпусти

Безумно и чудесно…

Лети, любовь моя, лети

в сияющую бездну!

 

Смычки упали и – обрыв:

на дне чудес и снов

нелепо руки заломив –

любовь моя, любовь!

 

Ноябрь

Вот и грязь блестит остекленело,

и в морозном инее трава.

Легким паром, тающим и белым,

оказались жаркие слова.

 

Разве смог бы я с тобой проститься

и уже не верить чудесам?..

Что слова? И жизнь моя клубится

и уже восходит к небесам.

 

Что любовь? Душа оцепенела

от дыханья позднего ее,

как в тумане рощ заиндевелых

прожитое жухлое рванье.

 

Сизари

По-над лужею рябою,

по-над рыжею листвой

за голубкой голубою

ходит голубь голубой.

 

Он головкой важно вертит

и распущенным крылом

ей по луже томно чертит

все, что грезилось в былом.

 

Он за ней стремится смело,

перед нею семеня…

И, по-моему, им дела

никакого до меня.

 

Что сердце?

Что сердце? Крылато.

Что доля? Твоя.

И кажется чья-то.

И вижу – ничья.

Посмотрит опасно,

начнет ворожить.

И думаешь страстно:

как весело жить!

Легко и отважно

влюбляться, грешить…

Как просто, как страшно

бесследно прожить!

 

*  *  *

Какою мглой не застит путь,

душа во мгле не утаиться,

когда вокруг миры и лица, –

как тень и свет не разомкнуть,

как мимо зеркала скользнуть –

и в глубине не отразиться.

Земляне

Недолго жить – тебе и мне.

Недолго гнить в сыром бурьяне.

Недолго помниться родне…

И вечность коротка, земляне!

 

Мы как травинки по весне,

корнями в глубь земли врастая,

ломаем камни в глубине,

душою в небе расцветая.

 

Как душен нам подземный рост,

как бесприютна высь родная,

как беспощадна тяга звезд

и тяга смертная – земная!

 

Звездная ночь

Звезда и ночь! А мне – невмочь.

Держись, моя земля!

Ночь надвигается на ночь,

сверкая и слепя.

 

Из океана черноты,

не умещаясь в глаз,

плывут созвездий льды и льды

и – затирают нас…

 

И я сквозь мерзлый треск и хруст

над стужей октября

кричу, вцепившись в мерзлый куст:

– Держись, моя земля!

 

Час пик

О, эти давки судеб, лиц,

прилавков и трамваев,

где чей-то локоть, точно шприц,

кому-то желчь вливает!

 

Любовь протиснется меж нас,

юна, полуодета…

– Простите, я задела Вас…

– Прочь! Все у нас задето.

 

Час пик и день, и год, и век,

но замыкая довод,

вдруг заискрился человек,

как оголенный провод!

 

Чужие

…О, как дышала горячо

моя случайная подруга!

Плечо пружинило в плечо,

рука бесстыдно жала руку,

 

как мы, флиртуя и смеясь,

неслись – и улицы свистели,

как мы, друг к другу наклоняясь,

еще быстрей лететь хотели,

 

как, обольстительно-юна,

вскричала ты с притворным страхом:

«Сплюнь! Сплюньте! Черная собака!..»

И нас увидела она.

 

Пошла быстрее, побежала,

кося расширенным зрачком,

и убежать не успевала,

уже подмята передком.

 

Глухой удар! Тупой толчок!

Мы каждой клеткой ощутили

собачий скомканный волчок

под нами, в нас, в автомобиле,

 

собачий, женский ли – но визг,

необходимо-невозможен.

И каждый, кажется, повис,

живою кочкою подброшен.

 

Как беспощаден был мотор!

На миг присевшая машина,

взревела, выстрелив в простор

с еще визжащего трамплина.

 

…Таксист взял тряпку и отер

с капота капли кровяные.

А мы сошли – в собачий взор! –

и разошлись как есть чужие.

 

Аксиома

Куда пойти, куда податься,

в какие души и дома?

Пора, пора бы уж набраться

Житейской сметки и ума.

 

Угрюмый днем, к закату весел,

зол с беспробудного утра,

иль ты забыл, как путь твой светел,

как звездны ночи-вечера?

 

Твоей подруге в шубе тесно,

твой друг промчал на Жигулях,

покой и воля повсеместно

в сердцах, квартирах и полях.

 

Да что ты знал, да что ты видел?

Какую истину забыл?

Кого смертельно ненавидел?

Кого погибельно любил?

 

Не ты листовки нес утайкой

и на булыжной мостовой

не ты под яростной нагайкой

с разбитой падал головой.

 

И в битве страшной и кровавой

не ты закрыл собою дзот.

Какой тоской, какою славой

Кривишь завистливый свой рот?

 

Широкой, вольною, людскою

бульвары катятся рекой,

а ты все носишься с глухою

своею девственной тоской.

 

А ты все мечешься, рискуя

непонятым Отчизной быть,

чтоб аксиому прописную

судьбою собственной открыть.

Костры

По тротуарам ржавым, золотым

не я прошел – осенний сизый дым.

 

Что за огонь в глазах моих рябин?

И я прошел на красный свет рябин.

 

Я трогал женщин за руки: – Сестра,

вновь красоту сжигают на кострах.

 

И если в том никто не виноват,

сожги меня, прохожий или брат!

 

И я шагнул в осенний сизый дым

и стал лиловым, алым, золотым.

 

Я оглянулся в пламени лишь раз

на поздний крик: – Ты не расслышал нас!

 

Роще светло и пусто

Роще светло и пусто.

Листья летят на волю.

Гибнуть – тоже искусство.

 

Роща, не оттого ли

листьям даруешь волю?

 

Ветру легко, раздольно

кружить и ронять над полем

горящих, слепых, безвольных…

 

Ветер, не оттого ли

листьям даруешь волю?

 

Воля ты или доля?

С тяжкой земною болью

всех принимает поле

к сердцу – не оттого ли?

 

Домой

Зимний сумрак лилов,

но от ярких огней

понежнел и едва розоват.

 

Суетлив, бестолков, день пропал меж ветвей,

пересудов, газет и зарплат.

 

Ветер шубы пронзит,

и быстрее бегут

пешеходы с работы домой,

бедолагу, наверное, только не ждут

с его снежною вечно спиной.

 

День пропал,

не тоскую, не рвусь, не люблю,

залезаю в автобус – и рад,

и зажатый меж плеч,

я качаюсь и сплю

под шумок, анекдоты и мат.

 

Я увижу раздолье, цветенье, и сев

и внезапно услышу – рифмач! –

молодицы зажатой кокетливый гнев

и ребенка зажатого плач.

 

«Ну и что ж, – бормочу, – это дело ее,

а ребенка, естественно, жаль…»

И опять погружаюсь в виденье свое,

в беспокойную дрему-печаль.

 

Не автобус – консервы, зато и тепло,

так бы ехать и спать до конца,

но опять – на мороз, но опять – обожгло,

у прохожих не видно лица.

 

И бежишь на ветру,

что сечет, как стекло,

вдоль пустынных слепых фонарей

на окошко родное,

в котором светло,

мимо мрачных подъездов – скорей!

 

…Мощный ветер ревет за промерзшей стеной,

сквозняком из окошек свистит.

И всю ночку мне снится:

сквозь гул ледяной

наш автобус летит и летит,

 

молодица, ребенок, виденье мое…

Было тесно, а гневно – едва ль.

«Ну и что ж, – бормочу, – это дело ее,

                                      а ребенка, ребенка-то жаль…»

 

Предыдущая часть
Авторы:Стихи Станислава ШАЛУХИНАПодготовил Алексей Кривошеев
Читайте нас в