Ревную женщину чужую. Часть вторая

Шиповник

Ты горюешь ли, ты ль весела?

Что припомнила, что позабыла?

Свои девичьи ленты нашла –

как чугунные вдруг уронила.

 

В сон, из сна ли ты вышла ль, вошла,

хлопнув дверью?.. Теперь уж не вспомнить,

для кого исступленно рвала

бледно-желтый колючий шиповник.

 

А вбежала, по лентам прошла –

и цветы вдруг посыпались на пол…

И ладошка с тех пор зажила,

только сердце кто ж оцарапал?

 

Даже горю не выжечь любовь.

Даже гарь зарастает цветами.

Это жаркий июнь голубой

раздувает в шиповнике пламя.

 

Кто ни встретится, кто ни пройдет,

как улыбка, и ясен, и близок.

Это красный шиповник цветет,

это плющ устремился к карнизу.

 

Красный бант в волосах завяжи,

ленту желтую спрячь напоследок,

и на жалах огня – ворожи,

словно сердце горящего лета!

 

*  *  *

…Нет, волос твоих смятенных

ты не спрячешь под косынку,

если ветер догоняет

разбежавшуюся рябь.

Отпусти на ветер пряди,

отпусти на солнце тело,

отпусти на сердце сердце,

ну а я давно уж лодку

по теченью отпустил…

 

Сирень

Какие медленные взгляды,

щемящей нежностью маня,

мне признаются, как ты рада

с утра приветствовать меня.

 

Вся в фиолетовом наряде

сияешь где-то вдалеке

и вдруг скользнёшь душистой прядью

по замирающей щеке...

 

Вот так сирень взмывает птицей,

вдруг ветку выпрямив свою,

и только запах длится, длится...

И я и плачу, и пою!

 

Ревную женщину чужую

Ревную женщину чужую,

на ревность не имея прав,

угрюмо, яростно, вслепую,

свой долг супружеский поправ.

 

Не пожелаю и врагу я

мучений пламенней и злей:

я к ней самой ее ревную,

я сам себя ревную к ней!

 

Но тлеют, рвутся связи, нити

со всеми, кто мне дорог, мил...

Казните, милые, казните,

давно я сам себя казнил!

 

Июнь

Как весел я был и счастлив!

Как счастлив я был и молод!

А вишни – смотри! – погасли,

как будто ударил холод.

 

Июнь подошел неслышен,

и ветер, как тать, подкрался,

и целую ночь меж вишен,

как призрак, буран метался.

 

Иною полны мы новью,

былинной больны старинкой.

А вишни нальются кровью

сладчайшею, но с кислинкой.

Вечерняя песня

Только сами себе мы приснимся вдвоем

на вечерней безбрежной заре,

и по розовым улицам тихо пройдем, –

оборвутся они на горе.

 

И когда мы минуем глухие дворы,

свое сердце тебе отворю,

за широкой рекою с высокой горы

ты увидишь иную зарю.

 

Позабудут рычать одичалые псы,

смолкнут чайки на Белой-реке…

Но куда же спешат золотые часы

на жасминной твоей руке?

 

Без света

Сны земные, видно, вздорны…

Фиолетовая сырость

на стекле иссиня-черном

ночью тускло серебрилась.

 

Снег ли, морось налетает?

И зачем, как прорицанье,

светлый образ возникает

из дрожащего мерцанья?

 

Образ милый… грустен, рад ли?

И смотрю, смотрю упорно

сквозь серебряные капли

на стекле иссиня-черном.

 

Музыка

Припали к скрипкам скрипачи –

и зал, как боль, стихает…

Звучи, любовь моя, звучи

на прерванном дыханье!

 

Скрипач, помилуй, отпусти

Безумно и чудесно…

Лети, любовь моя, лети

в сияющую бездну!

 

Смычки упали и – обрыв:

на дне чудес и снов

нелепо руки заломив –

любовь моя, любовь!

 

Ноябрь

Вот и грязь блестит остекленело,

и в морозном инее трава.

Легким паром, тающим и белым,

оказались жаркие слова.

 

Разве смог бы я с тобой проститься

и уже не верить чудесам?..

Что слова? И жизнь моя клубится

и уже восходит к небесам.

 

Что любовь? Душа оцепенела

от дыханья позднего ее,

как в тумане рощ заиндевелых

прожитое жухлое рванье.

 

Сизари

По-над лужею рябою,

по-над рыжею листвой

за голубкой голубою

ходит голубь голубой.

 

Он головкой важно вертит

и распущенным крылом

ей по луже томно чертит

все, что грезилось в былом.

 

Он за ней стремится смело,

перед нею семеня…

И, по-моему, им дела

никакого до меня.

 

Что сердце?

Что сердце? Крылато.

Что доля? Твоя.

И кажется чья-то.

И вижу – ничья.

Посмотрит опасно,

начнет ворожить.

И думаешь страстно:

как весело жить!

Легко и отважно

влюбляться, грешить…

Как просто, как страшно

бесследно прожить!

 

*  *  *

Какою мглой не застит путь,

душа во мгле не утаиться,

когда вокруг миры и лица, –

как тень и свет не разомкнуть,

как мимо зеркала скользнуть –

и в глубине не отразиться.

Земляне

Недолго жить – тебе и мне.

Недолго гнить в сыром бурьяне.

Недолго помниться родне…

И вечность коротка, земляне!

 

Мы как травинки по весне,

корнями в глубь земли врастая,

ломаем камни в глубине,

душою в небе расцветая.

 

Как душен нам подземный рост,

как бесприютна высь родная,

как беспощадна тяга звезд

и тяга смертная – земная!

 

Звездная ночь

Звезда и ночь! А мне – невмочь.

Держись, моя земля!

Ночь надвигается на ночь,

сверкая и слепя.

 

Из океана черноты,

не умещаясь в глаз,

плывут созвездий льды и льды

и – затирают нас…

 

И я сквозь мерзлый треск и хруст

над стужей октября

кричу, вцепившись в мерзлый куст:

– Держись, моя земля!

 

Час пик

О, эти давки судеб, лиц,

прилавков и трамваев,

где чей-то локоть, точно шприц,

кому-то желчь вливает!

 

Любовь протиснется меж нас,

юна, полуодета…

– Простите, я задела Вас…

– Прочь! Все у нас задето.

 

Час пик и день, и год, и век,

но замыкая довод,

вдруг заискрился человек,

как оголенный провод!

 

Чужие

…О, как дышала горячо

моя случайная подруга!

Плечо пружинило в плечо,

рука бесстыдно жала руку,

 

как мы, флиртуя и смеясь,

неслись – и улицы свистели,

как мы, друг к другу наклоняясь,

еще быстрей лететь хотели,

 

как, обольстительно-юна,

вскричала ты с притворным страхом:

«Сплюнь! Сплюньте! Черная собака!..»

И нас увидела она.

 

Пошла быстрее, побежала,

кося расширенным зрачком,

и убежать не успевала,

уже подмята передком.

 

Глухой удар! Тупой толчок!

Мы каждой клеткой ощутили

собачий скомканный волчок

под нами, в нас, в автомобиле,

 

собачий, женский ли – но визг,

необходимо-невозможен.

И каждый, кажется, повис,

живою кочкою подброшен.

 

Как беспощаден был мотор!

На миг присевшая машина,

взревела, выстрелив в простор

с еще визжащего трамплина.

 

…Таксист взял тряпку и отер

с капота капли кровяные.

А мы сошли – в собачий взор! –

и разошлись как есть чужие.

 

Аксиома

Куда пойти, куда податься,

в какие души и дома?

Пора, пора бы уж набраться

Житейской сметки и ума.

 

Угрюмый днем, к закату весел,

зол с беспробудного утра,

иль ты забыл, как путь твой светел,

как звездны ночи-вечера?

 

Твоей подруге в шубе тесно,

твой друг промчал на Жигулях,

покой и воля повсеместно

в сердцах, квартирах и полях.

 

Да что ты знал, да что ты видел?

Какую истину забыл?

Кого смертельно ненавидел?

Кого погибельно любил?

 

Не ты листовки нес утайкой

и на булыжной мостовой

не ты под яростной нагайкой

с разбитой падал головой.

 

И в битве страшной и кровавой

не ты закрыл собою дзот.

Какой тоской, какою славой

Кривишь завистливый свой рот?

 

Широкой, вольною, людскою

бульвары катятся рекой,

а ты все носишься с глухою

своею девственной тоской.

 

А ты все мечешься, рискуя

непонятым Отчизной быть,

чтоб аксиому прописную

судьбою собственной открыть.

Костры

По тротуарам ржавым, золотым

не я прошел – осенний сизый дым.

 

Что за огонь в глазах моих рябин?

И я прошел на красный свет рябин.

 

Я трогал женщин за руки: – Сестра,

вновь красоту сжигают на кострах.

 

И если в том никто не виноват,

сожги меня, прохожий или брат!

 

И я шагнул в осенний сизый дым

и стал лиловым, алым, золотым.

 

Я оглянулся в пламени лишь раз

на поздний крик: – Ты не расслышал нас!

 

Роще светло и пусто

Роще светло и пусто.

Листья летят на волю.

Гибнуть – тоже искусство.

 

Роща, не оттого ли

листьям даруешь волю?

 

Ветру легко, раздольно

кружить и ронять над полем

горящих, слепых, безвольных…

 

Ветер, не оттого ли

листьям даруешь волю?

 

Воля ты или доля?

С тяжкой земною болью

всех принимает поле

к сердцу – не оттого ли?

 

Домой

Зимний сумрак лилов,

но от ярких огней

понежнел и едва розоват.

 

Суетлив, бестолков, день пропал меж ветвей,

пересудов, газет и зарплат.

 

Ветер шубы пронзит,

и быстрее бегут

пешеходы с работы домой,

бедолагу, наверное, только не ждут

с его снежною вечно спиной.

 

День пропал,

не тоскую, не рвусь, не люблю,

залезаю в автобус – и рад,

и зажатый меж плеч,

я качаюсь и сплю

под шумок, анекдоты и мат.

 

Я увижу раздолье, цветенье, и сев

и внезапно услышу – рифмач! –

молодицы зажатой кокетливый гнев

и ребенка зажатого плач.

 

«Ну и что ж, – бормочу, – это дело ее,

а ребенка, естественно, жаль…»

И опять погружаюсь в виденье свое,

в беспокойную дрему-печаль.

 

Не автобус – консервы, зато и тепло,

так бы ехать и спать до конца,

но опять – на мороз, но опять – обожгло,

у прохожих не видно лица.

 

И бежишь на ветру,

что сечет, как стекло,

вдоль пустынных слепых фонарей

на окошко родное,

в котором светло,

мимо мрачных подъездов – скорей!

 

…Мощный ветер ревет за промерзшей стеной,

сквозняком из окошек свистит.

И всю ночку мне снится:

сквозь гул ледяной

наш автобус летит и летит,

 

молодица, ребенок, виденье мое…

Было тесно, а гневно – едва ль.

«Ну и что ж, – бормочу, – это дело ее,

                                      а ребенка, ребенка-то жаль…»