Марк Каганцов. «Светить не отражённым светом, а самому лучить тепло…»

Воркутинский врач скорой помощи и поэт Марк Каганцов являлся обладателем редкого поэтического дара. Ему, казалось, было подвластно всё — яркая метафора, глубокая мысль, необычные рифмы, ироничность и лиризм, тонкое знание психологии, афористичность и оригинальная образность, присущие его стихам, выгодно отличали его от всех других поэтов не только Воркуты, но и всей Республики Коми. И он мог бы — говорю это без всякого преувеличения! — по известности и влиянию на литературную жизнь России достичь уровня Губермана или Вишневского, если бы не одно «но». Этим «но» было служение людям в самом прямом смысле: Марк Яковлевич работал на одном из сложнейших участков воркутинской подстанции «Скорой помощи» — в бригаде интенсивной терапии. Бесконечные ночные смены в любую, даже самую неистовую заполярную погоду, тяжёлые будни врача, физическое напряжение и психологические перегрузки не давали ему возможности погрузиться в поэтическое творчество с головой, всерьёз заняться жёстким отбором и продвижением своих стихов. Хотя, даже относясь к литературе как к любимому хобби, он невероятно много успел — опубликовался более чем в двадцати пяти литературных сборниках и альманахах, издал десять персональных книг, имел сотни публикаций в газетах и журналах России, СНГ, на международных сайтах. Также он занимался изучением творчества поэтов, находившихся в лагерях на территории РК, в 2007 году вместе с соавторами выпустил антологию поэзии Воркуты с момента её основания до наших дней, более половины которой заняла поэзия времен ГУЛАГа — под названием «Высокие широты. Воркута литературная 1931–2007 гг.». Помимо этого Марк Каганцов был блестящим переводчиком, долгие годы занимался поиском творческого наследия политзаключённых Воркуты, Инты и окрестностей (Абезь, Мульда, Чум и др.). Результатом этой исследовательской и литературной работы стали две книги: в 2007 году при помощи воркутинского украинского общества и соавторов — составителей Евдокии Лисовой и Анатолия Попова вышли отдельной книжкой на двух языках «Стихи украинских поэтов — политических узников Воркутинских лагерей в переводах Марка Каганцова» и книга «Я тот, чей дух не покорился» («Я тот, що духом не скоривсь»), вышедшая в Киеве при поддержке Всеукраинского творческого союза «Конгресс литераторов Украины» (2012 г.). Помогали ему разыскивать стихи репрессированных краевед Анатолий Попов, Евдокия Лисовая и Юрий Тагиров. В книге собрано 300 стихотворений двадцати пяти украинских поэтов-политзаключённых, переведённых Марком Каганцовым на русский язык. Эта книга, которая готовилась семь лет и содержит 480 страниц, посвящена расстрелянным и замученным, известным и неизвестным, мёртвым и живым.

Поразительное свойство характера Марка Каганцова — браться за грандиозные дела и доводить их до конца — дало самые счастливые плоды. Как много людей Марк согрел своей помощью, заботой, поддержкой! Сколько великолепных стихов написал, сколько человеческих жизней спас, сколько добрых дел сотворил! Когда я думаю об этом человеке, не устаю удивляться его мужеству, силе воли, таланту и неистощимому трудолюбию. Но обладая живым умом и огромным чувством юмора, Марк в быту был человеком лёгким и скромным. И общаясь с этим внимательным собеседником, мягко и тактично ведущим беседу, непосвящённый человек никогда бы не подумал, что перед ним такой талантище и такая исключительная личность.

И всё-таки главный след творческой деятельности Марка — это его удивительные стихи. Такие разные — то ершистые, а то умиротворяющие, весёлые и грустные, лукавые и серьёзные, сложные и простые, витиевато-закрученные и афористично точные… Не запомнить его строк невозможно. Не обжечься о его сатиру никак нельзя. Не влюбиться в его литературного героя просто нереально. Его стихи с внутренними сюжетами читаются на одном дыхании — настолько отточен слог, изящен юмор, высок градус лиризма. Его коротенькие кошмарики разят не в бровь, а в глаз, охватывая все мыслимые и немыслимые темы — любовь, дружба, медицина, история, политика, психология, искусство, мир природы и животных, путешествия, война… Кажется, всего перечислить просто невозможно! Масштаб личности диктовал Марку и тематический диапазон его произведений — и ему подчинялись любые задумки, любые, даже самые смелые идеи!

Верю, что творческое наследие Марка Каганцова ещё будет достойно изучено, издано и даровано чуткому читателю. И поэтический талант этого мастера слова ещё непременно будет оценён по достоинству, на самом высоком уровне.

А пока хочется просто поделиться его замечательными стихами.

Валерия САЛТАНОВА

14 июля 2021, Ростов-на-Дону

––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––

ПОЭТ

Поэт — светило, не планета,

И главным признаком его:

Светить не отражённым светом,

А самому лучить тепло.

Поэт — художник, не фотограф,

Его стихи строка к строке

Неповторимы, как автограф,

Присущий лишь его руке.

Поэт — не зеркало, а призма,

И вдохновенных строчек ряд –

Не просто отраженье жизни,

А преломленье чрез себя.

Он — не бухгалтер, а философ,

Стихи — не просто сумма слов.

На тысячу твоих вопросов

Он свой ответ найти готов.

И даже то, что каждый видел,

По-своему он разглядит.

Он уймой собственных открытий,

Как улей пчёлами, набит.

* * *

Быть может весел Каганцов

и занимать умы,

раз не прислал пока гонцов

ему Хозяин тьмы.

Чтоб занимать умы, ему

не занимать ума,

имея светлых мыслей тьму,

заманчивых весьма.

* * *

Свет каганца не ярок, не горяч,

А всё же каганец родит тепло и свет.

Погасну — вспомнят: жил на свете врач,

Отец и друг, и чуточку поэт.

А если вдруг забудут помянуть,

Не страшно. Важен не итог, а путь.

У всех живущих на земле — один конец.

Светя другим, сгорает каганец!

ЖИРАФ

В конопушках с длинной шеей

Ходит, голову задрав,

Схожий с милою моею

Удивительный жираф.

Он такой же большеглазый

И на милую походит

Тем, что до него не сразу

То, что сказано, доходит.

И жирафа статуэтку

Я дарю ей, пожелав

Стройной быть всегда, как этот

Удивительный жираф.

МЯГКИЙ ЗНАК

Живёт на свете мягкий знак –

Он мягок так, он скромен так,

Не лезет он в начало слов,

Но верным другом быть готов.

Хоть нету слов на мягкий знак,

Но без него нельзя никак.

Он редок. В языках других

Вы букв не сыщете таких.

Живёт на свете мягкий знак –

Он мягок так, он нежен так,

Что многие согласные

Охотно с ним общаются.

Хоть буква он безгласная,

В общенье с ним смягчаются.

Сравни: кон, угол, жар, потоп,

Но: конь и уголь, царь и топь.

И лишь одна прекрасная

Шипящая согласная

Смягчаться не согласна,

Тверда всегда ужасно.

Без разницы: что врач — что дочь,

Что нож — что ложь, что борщ — что мощь.

Живёт на свете мягкий знак,

Он мягок так, он робок так!

Свою шипящую смягчить

Не может он — и всё молчит.

И лишь в письме, смелея чуть,

Он делает своё –

Он может мягко подчеркнуть

В ней женственность её.

Пусть морж и меч, плащ и камыш,

Но: рожь и речь, но: мощь и мышь.

Ты, на меня шипящая,

Как гордая шипящая,

Пойми, что настоящий я,

Влюблённый ненавязчиво!

Пойми, что друг я, а не враг,

Я — твой безгласный мягкий знак.

* * *

Ничто и никогда нам не даётся даром,

И каждый день – удар по хрупким коронарам.

И радость, и печаль неведомо откуда

Ложатся, как печать, на хрупкие сосуды.

И каждый новый стресс – всплеск катехоламинов.

И никаких чудес – судьба неумолима.

 

* * *

А жизнь передо мною – как задачник,

Но я задачек сложных не боюсь.

Но вот, как второгодник-неудачник,

Так долго над одной задачей бьюсь.

Никак эта задача не решается,

Хотя ответ, казалось бы, и прост.

Всё потому, что кто-то не решается

Ответить на поставленный вопрос.

 

ТЕРМОС

Кто близко не знаком со мной,

Считает: я – металл сплошной,

Несокрушим и твёрд на вид,

И холоден, как монолит.

И не расскажет внешний вид,

Что не металл я, не гранит,

Что всё внутри меня кипит

И что душа моя хранит.

Что твердокаменность моя –

Лишь оболочка тонкая,

И что живу я, боль тая,

Об этом знаю только я.

Что я, подобно термосу,

Тепло любви в себе несу.

Что я устроен так хитро,

Что очень хрупкое стекло –

Моё зеркальное нутро,

Хранящее любви тепло.

Нельзя себя мне уронить

И выпустить наружу пар.

Тепло я должен сохранить,

Не остудив, не расплескав.

И, может, ты когда-нибудь,

Устав от холода в крови,

Захочешь всё же отхлебнуть

Моей нестынущей любви,

Решишься всё же пригубить

Напиток этот огневой,

И потому его хранить

Я должен, словно часовой.

И потому не погубить

Во мне священного тепла,

Чтоб в миг любой его испить,

Когда захочешь, ты смогла.

Тебе не нужный термос я –

И в том трагедия моя.

 

* * *

Рождается, наверно, неспроста

Желание павлиньего хвоста.

Чтобы на нас восторженно глазели,

Себя мы выставляем напоказ –

Так славы сладко-приторное зелье

Толкает в клетки зоопарка нас.

И дар, что Богом нам на благо дан,

Мы превратить готовы в балаган.

Поэзия публичней, чем путана.

Мы публикаций жаждем постоянно –

Смотрите, до чего мы хороши!

Даёшь аттракцион «Стриптиз души»!

Но золотые звонкие молчанья

Сменяв на медяки словес пустых,

Приходит острой болью пониманье

Мучительной своей неправоты.

И хочется в дремучий лес сбежать,

Стать маленькой, но вольной серой птицей,

И заново начать стихи писать,

И заново петь песни научиться.

Не нужен соловью павлиний хвост,

Овации ушей – златая клеть.

Но если петь – то сильно и всерьёз,

И так запеть, чтоб всем хотелось петь.

 

НЕОБИТАЕМЫЙ ОСТРОВ

Сбывается не всегда всё то, о чем страстно мечтаем.

Мы в нежности и тепле испытываем нужду.

А остров моей любви по-прежнему необитаем,

И я на нём, как Робинзон, тебя, как Пятницу, жду.

А остров моей любви по-прежнему необитаем,

И я на острове том который уж год один.

Я встречу с тобою жду, как Пятницу магометанин

И как Воскресенье ждёт Святое христианин.

Так ждёт правоверный еврей прихода субботы-невесты,

Так дети ждут в Новый год, что к ним придёт Дед Мороз.

И пусть ожиданья мои нелепы и неуместны,

Но вся моя жизнь – ожиданье тебя на острове грёз.

Но все мои дни черны. Когда же праздник наступит

И красный радостный день на остров любви придёт,

Когда приплывёт корабль и лёгкая ножка ступит

На берег, который так долго свою королеву ждет?

Нет, жду я напрасно тот день, ведь он никогда не настанет,

Хотя на остров любви дороги тебе легки.

Затерян мой остров любви в бушующем океане,

Бескрайнейшем океане отчаяния и тоски.

А сердце терзает боль такая мучительно острая:

Неужто не слышен тебе души истерзанной крик?

Я столько уж лет один на необитаемом острове,

А остров моей любви – не остров, а материк.

Казалось бы, что попасть тебе на него так просто,

Но, видимо, попадать тебе на него не резон.

И остров моей любви – необитаемый остров.

И я на нём – одинокий седеющий Робинзон.

А время бежит вперёд, а время назад не пятится.

Никто этой голой истины поныне не опроверг.

А я, как спятивший, жду свою заветную пятницу,

Что сбудется после дождичка, который пройдёт в четверг.

Года сугробы на виски надели,

И облетело темечко совсем.

А у кого-то по семь пятниц на неделе,

А у кого-то не душа – гарем.

 

ВЫЗОВЫ

Опять бросают вызов мне,

Хоть не любитель спора я:

В твоём труде престижа нет,

Ну что такое «Скорая»?

Не промолчу пристыженно,

На вызов вам отвечу я:

Коль жаждете престижа вы,

На «Скорой» делать нечего.

Скажу, глотая в горле ком,

Престижа агитаторам:

Хотел бы стать волшебником,

Не престидижитатором.

Престижа ждёте призом вы

В итоге обязательным,

А я служу, как призванный,

Спасителем-спасателем.

Ах, «Скорая» ты, «Скорая»,

Весёлая работа!

Такая жизнь, которая

Не снилась идиотам.

Попробуй не сойти с ума

И не свалиться с ног –

Бросает вызов жизнь сама,

А не какой-то сноб.

Моя работа – вызовы,

Ступеньки, этажи.

Не знаю я, престижна ли,

Но знаю: это – жизнь!

Моя работа – вызовы

С утра и до утра.

Пойди попробуй выдержи

Мир боли и утрат!

Моя работа – вызовы,

Ходьба по этажам,

А что сейчас увижу я,

Ещё не знаю сам.

Моя работа – вызовы,

И всё в ней вероятно.

Пойди попробуй вычисли

Бессчётность вариантов!

Она полна сюрпризами,

Капризами и драмами,

Инфарктами и кризами,

Припадками и травмами.

Всегда в грязи, всегда в крови,

То инсультный, то раненый,

И кто мой новый визави –

Не знаю я заранее.

Но знаю – если вызвали,

То не для ерунды.

Ведь вызов – просьба: вызволи

Не медля из беды!

Хоть и пустопорожнего

Всегда навалом всякого.

Со смены, еле ползая,

Уходишь раскорякою.

Когда лимоном выжали

И дышишь еле-еле,

Мечтаешь о престиже ли?

Мечтаешь – о постели.

И пусть лимоном выжали

И вытянули жилы,

Но только бы все выжили

И дольше были живы.

Моя работа – вызовы,

Носилки, этажи.

Работа непрестижная,

Кружи меня, кружи!

До срока седина в висках

И от носилок – грыжа.

Но не желаю я искать

Какого-то престижа!

Не в клятве Гиппократа я –

В солёных струйках пота.

Проклятая, треклятая,

Прекрасная работа!

* * *

Ты знаешь – я родился тут,

И в слове «Воркута», любимая,

Не воровской мне слышен кут,

А воркованье голубиное.

 

* * *

Я, Тютчева не понимая,

Поскольку Воркута – мой дом,

Люблю пургу в начале мая,

И не мечтаю о другом.

 

* * *

Он оказался прозорлив,

Всех этим страшно разозлив.

 

* * *

От суеты сбежал бы прочь, но

Душою к ней привязан прочно.

 

* * *

Пишу стихи не на заказ.

Ношу в душе своей занозу.

Любитель шуток и проказ,

Поэтизирую я прозу.

Стремясь отмерить точно дозу

Необходимых слов и фраз,

Я, про запас оставив прозу,

Жизнь выставляю напоказ

Такой, как вижу – без прикрас,

Не становясь при этом в позу,

В том сердца чувствуя приказ.

 

* * *

Явление последних лет –

Какой-то жуткий бред:

Отчаянный пацан-скинхед

С девчонкой секонд-хенд...

 

* * *

И нынешний, и прежний курс

Горьки по-разному на вкус.

 

* * *

Мы все годами счастья ждём,

Но, ветрено, как дамы,

Оно является к нам в дом,

Не ждём его когда мы.

Оно неузнанным подчас

Наш покидает дом.

Что счастье посещало нас,

Поймём мы лишь потом.

 

* * *

Жизнь прожил – добра не нажил,

Между нами говоря.

Мысль порой мелькает даже:

«Неужели жил зазря?!»

 

* * *

Не выходит ни вместе, ни врозь.

У обоих в итоге – невроз.

 

* * *

От любви разделённой на свете

Появляются новые дети.

А от неразделённого чувства

Родились все на свете искусства.

 

* * *

Не то что б стал я осторожней,

Но часто помолчать мне хочется:

Я болтовне пустопорожней

Предпочитаю одиночество.

 

* * *

Ещё душа к поэзии стремится,

Ещё волнуют сердце ритмы, рифмы.

Но нет в стихах стремительности птицы –

Наверно, так летали рамфоринхи.

Уж нет в душе огня животворящего.

Давно во мне порыв душевный стих.

Похож я на летающего ящера.

Неспешен и негромок скромный стих.

Отчаяньем и болью переполнен,

Расправив перепонки, я парю

Над временем, которое не понял,

А кажется, что просто чушь порю.

Я архаичен, словно птеродактиль.

Анамнез жизни перечёркнут накрест.

Мне нравится забытый всеми дактиль.

Мне по душе изысканный анапест.

Мил амфибрахий, вышедший из моды,

И я живу, созвучиями мучась.

Амфибий древних и брахиоподов

Природой уготована мне участь.

В моих глазах стоит тоска немая.

Я вымираю, словно динозавр.

И этой жизни я не понимаю,

Но понимаю – нет пути назад.

 

* * *

Когда меня земля навеки скроет

И холм травой живою порастёт,

Мои стихи останутся с тобою.

Моя любовь меня переживёт.

Тогда, когда меня уже не будет,

А может, буду я на облаках,

Мои стихи в ночи тебя разбудят,

И застучат они в твоих висках.

И женщина придёт к холму с цветами,

И горькую слезу свою прольёт,

И не меня – себя ей жалко станет…

Моя любовь меня переживёт.