Уфимская жизнь. Часть пятая

Воспоминания о детстве невозможно представить без рассказов об играх. Потребность в них глубоко коренится в природе детей.

Комната, в которой мы жили, была очень тесной, но за стенами деревянного дома было просторно. Дом окружала обширная территория радиоцентра. Кругом росли большие деревья, между стволами которых мы устраивали качели и турник. Там же, под защитой их крон, сооружали шалаш и летом спали в нем по ночам.

Зимы были снежные. Оттепелей я не помню. За несколько месяцев вырастали огромные сугробы. Если весна была дружной, то вода во дворе и за забором напоминала бурную реку. Из толстых досок мы выпиливали кораблики, высверливали в них отверстие для мачты, на которую крепили картонный парус. Вода несла такое судно, пока плавание не заканчивалось крушением от встреченного препятствия.

Когда овраг за нашим домом наполнялся талой водой, мы собирали куски бревен, доски, фанеру, чтобы сделать плот. Плавали от одного края оврага до другого, длинными шестами отталкиваясь ото дна. Это было рискованное развлечение. Как-то раз на берегу собралось много ребят. Каждому хотелось поплавать. Никто не хотел остаться на берегу. Плот отчалил, но один его край опустился в воду. Кто-то из старших ребят с криком «Тонем!» столкнул меня с плота. Я спиной упал в воду в пальто, сапогах и шапке. К счастью, мы не успели далеко отплыть. Когда я встал на ноги, вода доходила мне до плеч. Выйдя на берег, я кинулся бежать домой. С меня стекали потоки, выстилая мокрый след. Не помню, чтобы мама меня за такие происшествия ругала.

Однажды мы пришли к тому месту, где обычно причаливали плот, но нашли его изрубленным. Наверно, кто-то из родителей не хотел, чтобы мы подвергали себя опасности.

Мы часто бегали в лес за аэропортом. Кто-то научил нас делать свистки. Надо было найти ветку липы толщиной с палец взрослого человека. Срезался побег без сучков и трещин. Изготовление свистков не требовало много времени. Мы пользовались ими, когда шли к кому-нибудь из ребят в гости. Не надо было стучать. На свист наш друг выходил на крыльцо и шел открывать калитку.

В лесу встречались кусты орешника. Уже в июле мы собирали орехи и ели их, еще незрелые. Орехи созревали в конце августа. Но в это время найти плоды было уже почти невозможно. Когда случайно в гуще леса удавалось обнаружить нетронутый куст, рука осторожно тянулась, чтобы снять плоды. Если ты от неосторожного движения задевал ветку, то золотисто-коричневый орех тут же выпадал из плодоножки, разыскать его в увядшей траве и ворохе опавшей листвы было очень трудно. Но упорство вознаграждалось: до сих пор помню сладковатый вкус созревшего лесного ореха.

Мама рассказывала, что как-то в августе меня отправили на отдых в лагерь, который назывался «Медсантруд», что располагался в «монашеском» лесу: «Однажды утром выглянула в окно. Вижу, ты идешь в очень ранний час. Оказывается, ты убежал из лагеря, чтобы поздравить меня с днем рождения. Принес в подарок полный карман орехов». День рождения у мамы – 18 августа. В это время собрать полный карман орехов было нелегко. По-видимому, подарок маме я готовил несколько дней.

В летние месяцы мы любили купаться. Река Б лая протекала в нескольких километрах от нашего дома. Сначала надо было пройти «Зеленстрой». От него дорога вела в лес. Не доходя до дома лесника, нужно было свернуть налево на тропинку, которая спускалась по склону горы. На пути был родник. Из трубы текла студеная вода. Мы всегда останавливались и пили ее. Земля вокруг была сырая и очень холодная, нам было приятно босыми ногами стоять на ней.

За родником спуск становился еще круче. Пройдя мимо алебастрового завода, мы выходили к железнодорожным путям. От них оставалось несколько сот метров до желанного берега.

Мы проводили на реке большую часть дня. О еде не думали. До сих пор помню запах речной сырости, смешанный с запахом нефти.

Плавать я научился сам. Не помню, сколько было мне лет, когда я решил впервые переплыть Белую у Сафроновской пристани. Ширина реки здесь около 140 метров.

Трест «Зеленстрой» имел конюшню. В ней находилось десятка полтора лошадей. Конюх несколько раз поручал нам купание их в реке Белой. Надо было проскакать несколько километров без седла. Я был маленький. Чтобы держать узду, приходилось сидеть не на плоской части спины, а на острой части хребта, ближе к шее. Скакать было больно, но я не обращал на это никакого внимания. Был счастлив, что мне доверили лошадь. Помню, как в первый раз прискакали к берегу. Как и другие, я спрыгнул с лошади, но первые минуты не мог нормально ходить. Сильно болели мышцы.

Наши игры были разнообразны. Мы любили движение. Летом чаще всего играли в футбол, в догонялки, в прятки, в казаки-разбойники, в городки. Зимой особенно любили кататься на лыжах. За домом начинался тот самый овраг, по засыпанным снегом склонам которого мы скатывались. В некоторых местах спуск был очень крутой. Требовалось преодолеть боязнь, чтобы решиться съехать вниз. Катались по нескольку часов. Колени и варежки почти всегда были мокрыми. Катались мы и на коньках. Помню «снегурки», которые крепились к валенкам. Были специальные способы завязывать крепления, чтобы коньки не спадали и не съезжали вбок. На коньках, правда, катались редко, потому что поблизости не было льда. В старших классах нам с братом купили коньки с ботинками. Мы на трамвае ездили в центр на стадион. Стоял я на льду довольно уверенно. Мог ездить назад и делать некоторые виражи.

Зимой очень увлекала игра в «штурм горы».  С мальчишками мы распределялись поровну. Одни находились наверху, другие должны были завладеть снежной крепостью. Борьба так захватывала нас, что мы уже не замечали, что в снегу валяются наши варежки и шапки, пальто расстегнуто, в валенки набился снег. Разгоряченные, мы продолжали эту возню до победного конца. Домой я приходил счастливый и мокрый.

Испокон веков подвижные игры были основой здорового детства. В Святой Библии игра — образ чистой радости. Господь, говоря о прекращении для Иерусалима дней бедствий, предсказывает: «И улицы города сего наполнятся отроками и отроковицами, играющими на улицах его».

Воспоминания об этих радостных, упоительных играх вызвали в моей душе боль за будущее нынешних и следующих им на смену детей. Мы являемся молчаливыми свидетелями событий, тяжелые последствия которых обнаружатся в жизни тех, кто придет после нас. Научить ребенка какой-нибудь добродетели бывает нелегко. Нужны труд, терпение, воспитательный навык мам, пап, бабушек, дедушек, учителей. Соблазнить же чем-то вредным и даже опасным, к великому сожалению, можно быстро и просто. Сейчас на смену кропотливому общению с ребенком родителей и педагогов и детским подвижным играм пришли мобильные телефоны, ноутбуки, планшеты, смартфоны. Пока еще трудно во всей полноте представить, сколь разрушительным для физического, духовного и социального здоровья окажется этот «прогресс».

Болезни

Нет, наверное, человека, которому не приходилось в детстве болеть. Я тоже болел. Не считая простуды, перенес болотную лихорадку (малярию), корь, свинку, коклюш. Другие болезни не помню. Интересно, что в памяти сохранились не сами заболевания, а лечение от них.

Малярией я болел в Краснодаре. Мне было четыре года. Согласно современной медицине, больные малярией подлежат обязательной госпитализации в инфекционное отделение. Меня, кажется, в больницу не помещали. Как я перенес этот довольно тяжелый и опасный недуг, не помню, но на всю жизнь осталась в памяти горечь желтых таблеток хины. О том, что я болел корью, знаю лишь по рассказам мамы.

Самым необычным было лечение коклюша, который я подхватил, когда мы жили уже в Уфе. Болезнь эта сопровождалась приступами судорожного кашля. Меня подняли на двухместном самолете в воздух. При сильном понижении атмосферного давления микробы, вызывающие коклюш, погибают. Я был одет в зимнее пальто и обвязан теплой шалью. Впереди сидел пилот, а я за ним один в отдельной кабине. Нас обоих покрывал общий прозрачный фонарь из целлулоида, который отодвигался, когда это было нужно, назад. После набора необходимой высоты пилот убрал крышку, чтобы я дышал при пониженном атмосферном давлении. Когда мы приземлились, и пилот спустил меня на землю, я увидел папу, который шел к самолету. Мама говорит, что вскоре после полета я полностью поправился.

Простуда — болезнь, которая, наверно, никого еще не миновала. Живо помню, как мама нас лечила. Она натирала спину и грудь нутряным салом и обматывала полотенцем, а потом накрывала одеялом. Но больше всего запомнились банки. Лежишь на животе и ждешь, как они будут всасываться в спину, которую мама предварительно смазывала вазелином. Потом наматывала на палочку вату и закрепляла ее ниткой. Обмакнув в «тройной» одеколон, зажигала и, подержав несколько секунд этот горящий желто-синим пламенем факел внутри банки, быстрым движением прикладывала ее к спине. Кожа втягивалась в эту нагретую емкость. Ощущение не очень приятное, но надо было терпеть, чтобы выздороветь. Потом еще несколько дней на спине оставались багровые круги. Этот достаточно действенный и простой способ лечения основан на том, что банка, благодаря созданному в ней вакууму, присасываясь к коже, усиливает кровообращение в мышцах спины, что способствует притоку крови к дыхательным органам.

В качестве общеукрепляющего средства мы в детстве пили рыбий жир. Пишу об этом, и перед глазами стоит зеленая бутылка из-под шампанского с маслеными подтеками и серая от долгого употребления алюминиевая столовая ложка. Пить рыбий жир было малоприятно. Поэтому мама, налив полную ложку, сверху посыпала жир солью. Он был настолько густой, что кристаллические крупинки не тонули. Когда я пил, почему-то сначала в рот попадал жир, а потом только соль, которая как раз перебивала неприятное ощущение.

В детстве болезнь воспринимается не так, как в старости. Для детей, не имеющих серьезных, неизлечимых недугов, болезнь — непродолжительный перерыв в их повседневных занятиях, который только помогает ребенку острее чувствовать радость от всего, к чему он возвращается после выздоровления. Даже если дети не задумываются об этом, то, болея, они все равно учатся еще больше ценить ту жизнь, которая им дана.

Детство мое было счастливым. Если бы нужно было прожить детство снова, я бы желал повторить прожитое. Поэтому мне дорого мое маленькое отечество — Восточная слобода на окраине Уфы. Ее улицы с бедными домами, неровными тротуарами, покосившимися деревянными заборами я отчетливо помню и шестьдесят лет спустя.

Сейчас, летом приезжая в Уфу, я с трудом узнаю город моего детства. Он оживает в моей уже слабеющей памяти не столько на улицах, сколько в кругу семьи, когда я рассматриваю старые фотографии. Недавно я увидел уфимские снимки Сергея Михайловича Прокудина-Горского (1863–1944), сделанные им в 1910 году: Межгорье, Семинарская слобода и вид со Случевской горы. Сразу же вспомнилось детство!

Продолжение следует…