Трудная правда. Часть вторая

В стихах поэта нет реализма в его обычном понимании, нет прямых сюжетов и ходов. Хотя внешне, чисто формально они решаются в традиционных рамках, однако содержанием гибки и пластичны, изменяемы и отличимы от действительности, художественно её преломляя. Собственно, художественная правда и есть правда, не равная реальности, но вышедшая из неё, а у Еникеева она ещё и рождается из такой невесомой зыбкости непознанного и неосознаваемого, где всё возможно и допустимы любые видоизменения и трансформации. Недаром интуитивно он взял на вооружение определение Бориса Пастернака: «Поэзия – это сдвинутая чувством реальность». Именно этот сдвиг (влево или вправо, или, как у Бродского, «качнётся вправо, качнувшись влево») и определяет поэтическое пространство, где авторская, а то и чья-то свыше воля творит иные миры. В стихотворении «Как ясно было в нашем доме», где, казалось бы, затрагивается чисто бытовой контекст, эта невесомость становится другой реальностью – и возникают совершенно гениальные строчки:

˂…˃ О, подчинение уборке!..

О, занавесок тихий дождь,

когда, распахивая створки,

где ткань, где воздух – не поймёшь…

В том же ряду – образ осени из стихотворения «Перед зимой»:

Осень словно прервалась на роздых

для какой-то заботы мирской,

и звенит калиброванный воздух

между прутьев её мастерской. ˂…˃

Проникновение в глубинную сущность вещи или события – не единичный случай, а основа еникеевского метода познания мира. Поэт безо всяких усилий смещает явления, пересекает время и пространство, перемещает людей и предметы, усекает и напротив растягивает временны́е интервалы. И поэтому даже безысходность здесь иная – не прибивающая к земле, но отрезвляющая, как холодный душ, не удушающая, но как раз придающая сил для новых шагов, новых свершений.

Вот, например – «Февраль, лохматый враль…»:

Февраль, лохматый враль

в армейской портупее,

холодный, как к щеке

прижатое цевьё,

застрял во мне, как хрип

в простреленной трахее,

но лёгок на подъём,

как бешенство моё.

Внезапные сравнения эти разрушают любые читательские ожидания, чем создают новое семантически-образное пространство. Таких примеров в творчестве Еникеева много, а цитировать его ввиду афористичности строк и ёмкости фразировки легко и приятно. Реализм от Айрата Еникеева – это не фактический материал публициста, но трудная правда поэта, та единственно возможная правда, на языке которой он готов говорить и со своей совестью, и с читателем. Его трудная правда (например, стихотворение «Два голоса» («Но этого не будет…») – это действительно честный взгляд на жизнь, где далеко не всем человеческим чаяниям суждено сбыться, где справедливость и удача даются в нагрузку к злу и вражде, где счастья нужно ещё суметь дождаться, а успех непременно выстрадать. Где каждый человек другому, возможно, вовсе не друг, «а всего лишь соратник по боли» («Дорогие вы наши чужие…»). Где в нас всегда борются два голоса – веры и неверия, тьмы и света, – и тем мы будем в жизни, чей голос в нас одержит победу…

И вот тут часто спасает ирония. Это – ироничность забравшейся в ракушку души, спасающейся от ужасов и черноты жизни едким сарказмом или даже лёгким цинизмом. Способ известный, другое дело – как это воплотить, всё, как и обычно, упирается в чувство меры, вкус и в конечном итоге – талант. Вообще-то, что сказано с иронией или с метафорическими смещениями в гиперболу либо, напротив, литоту, всегда даёт возможность автору показать нечто большее, нежели выраженное прямыми посылами и утверждениями. Эстетика же грустного клоуна как приём – то есть печаль, густо сдобренная иронией, – порождает такую изобразительную свободу, что здесь практически можно ставить знак бесконечности. Достаточно вспомнить советского клоуна Анатолия Елизарова или того же Олега Попова – какими великолепными средствами выразительности пользовались эти мастера социальной и психологической метафоры, избрав главным своим художественным приёмом смех сквозь слёзы!

В жанре сатирического иносказания написан диптих-баллада «Клетчатый мир» – и это именно посвящение, а не подражание Высоцкому, позволяющее автору раскрыть характеры современников и вскрыть социальные язвы с помощью всё той же иронии. В подобном ракурсе блестяще создано и стихотворение «Ничего», нарочито лишённое знаков препинания и являющее собой некий монолог лирического героя, с болью осознающего в какой-то момент, как многого в жизни уже не вернёшь. Лаконизм средств выразительности и пунктуационная усечённость удивительным образом выводят горечь в иные оттенки человеческих эмоций – в радость узнавания читателем и себя, своих жизненных вех и реалий, в благодарность тому, что было, в нежность по любимой маме и по ушедшему детству… Стоит ли подчёркивать особо, что такая авторская способность взаимодействовать с читательскими переживаниями дорогого стоит!

И, наверное, неслучайно непрерывным лейтмотивом проходит через всё творчество Айрата Еникеева тема одиночества – одиночества не как личной неустроенности (хотя, возможно, и это тоже), но как сакрального состояния души художника, всегда находящегося один на один и с собой, и с миром, с его болями и трагедиями, сломами и несовпадениями. Одиночество – как предчувствие ухода, того края, где рядом не бывает никого… Потому-то эта поэзия в конечном итоге – своеобразный оттиск времени, слепок с эпохи, где проявлен каждый её изъян и изгиб куда точнее и, главное, пронзительнее, чем на любой фотографии и в любом историческом докладе… Эпоха, показанная через призму раненого сердца, через призму оголённого чувства – это и есть настоящая правда, та художественная правда, выше которой ничего и нет. Это и стихотворение «На лезвии ножа», где «Осенний воздух – беспощадный тать, / острейший нож, вонзённый в грудь надолго»; это и признание из философского диптиха «Деревья»:

А я, устав над временем трястись,

почувствую с тоскою незнакомой,

как прикипают ноги к чернозёму,

в нём вечную угадывая жизнь.

Это и стихи «Баллада о часе», «Сто лет одиночества» и, конечно, совершенно блестяще написанный свободным стихом цикл с изумительным названием «Хорошо темперированный верлибр»… И в этой парадигме стихи Еникеева не просто кричат – вопиют о человеке, о его душе, о том, что человек нуждается в защите от человека! Из стихотворения к стихотворению кочует эта бьющаяся жилкой на виске мысль: мы не должны привыкать к подлости, мы не должны мириться с пошлостью, мы не можем пропускать мимо ушей неправду и несправедливость, равнодушие и жестокость! В этом смысле очень показательно стихотворение «Пресный запах больничного супа», где медсестра будничным голосом спрашивает по телефону – так, что слышат все больные в палате: «Кто сегодня дежурный по трупам?» И на эту обыденную, давно уже ничего не значащую для персонала фразу – немедленный болевой выпад поэта:

Понимаю – дежурный по части,

понимаю – дежурный по дому,

понимаю – дежурный по власти

и ещё по чему-то другому…

И отсюда – дежурный по боли,

и отсюда – простите, не в ногу –

возникает – дежурный по воле,

и конечно, – дежурный по Богу.

«Люди, да не переставайте же вы быть людьми!» – словно бы взывает к нам поэт. Но часто его метод – вовсе не крик, а все оттенки печали и сарказма: от тонкой шпильки и едкой насмешки – до убийственной иронии. Вот как в стихотворении «Классифайд», где автор перечисляет всё, что считается ненужными социуму – пузырьки на поверхности луж, настройщики крыльев стрекозы, фонарщики вечернего света… Ох, сразу же повеяло интонациями и тонкой философией из «Маленького принца» Экзюпери! Особенно встраиваются в этот ряд слова из предисловия: «…я посвящу свою книжку тому мальчику, каким был когда-то мой взрослый друг. Ведь все взрослые сначала были детьми, только мало кто из них об этом помнит». Так и здесь – поэт словно напоминает нам, что все мы изначально верили в чудеса, шлёпали босиком по лужам, искали в ночном небе ковш Большой Медведицы… Но мы почему-то забыли об этом в наших мышиного цвета буднях, полных бесконечных тревог и забот. Тем же, в ком ещё жив огонёк авантюризма и надежды, автор в самом конце ставит болезненную вакцину от чёрствости, неверия и равнодушия: «Не требуются! Не требуются! Не требуются! / Собиратели пыльцы с крыльев ангелов, / ловцы эха... / Есть запись эха голоса Бога. / Недорого...»

«Очнитесь же! – словно говорит нам поэт. – Раскройте вежды, воспряньте от тяжёлого сна, протяните друг к другу руки, впустите в сердце любовь и радость, надежду и благодарность! И сделайте это сегодня – ведь завтра уже может быть поздно…» В этой высокого полёта социальной лирике Айрат Еникеев явно обнаруживает качества профессионального журналиста и вновь доказывает, что любой навык и компетенция льёт воду на мельницу творца, если тонко ими пользоваться и умело преображать их художественным словом. Из того же ряда – стихотворение «Дикие побеги» о детдомовских девочках или «Охота» – горькое и страшное стихотворение о социальной несправедливости, коррупции и «лишних» людях…

И всё это тем не менее, как ни парадоксально (а парадокс не только излюбленный приём автора, но и стиль мышления!), создано – вернее даже, рождено – для того чтобы рассказать, как жизнь прекрасна. И эта мысль исчерпывающе выражена в стихотворении-эпитафии «Листопад», где автор обращается к осенней листве:

˂…˃ О, где бы взять мне мужество твоё

в заведомой на пораженье битве,

где не спасёт ни поп в седой молитве,

ни лекарь с драгоценным мумиё…

У доблести сгоранья на кострах

есть жертвенного сердца пониманье,

что где-то в марте – но не позже мая –

родятся те, кому неведом страх!

О том, что жизнь чарующе прекрасна несмотря ни на что, в полную силу говорит и любовная лирика Айрата Еникеева – ненарочитая, естественная, дышащая без пафоса и преувеличенных эмоций, но всегда находящаяся на таком острие психологической правды и звенящей образности, что дух захватывает. Диапазон поэта в этом жанре: от нежного удивлённого шёпота – до обречённого вздоха разочарования, от жарких сердечных порывов – до обрушения всех надежд и падения в пропасть. Качество для современной поэзии – почти невозможное, палитра – богатейшая, высота – запредельная, а ведь именно любовная лирика как некий сверхвосприимчивый индикатор безошибочно определяет подлинность поэта-лирика.

– Остановись на берегу, –

ты скажешь.

Лес ответит гулко.

В окно впорхнувшая прогулка

вдруг задохнётся на бегу…

Про спиннинг я забуду вдруг,

врасплох застигнутый охальник.

И, застеснявшись,

вздрогнет пруд,

когда ты сбросишь свой купальник…

Однако тема любви понимается поэтом шире, не вписываясь в прокрустово ложе любовной лирики, и затаённый вздох по несбыточному или надежда на почти нереальное слышатся во многих его стихах – из самых разных творческих вех. Как, например, в стихотворении «Колокола росы», которое хочется привести здесь целиком – так много в нём сконцентрировано болевого, философского и типично еникеевского:

Колокола росы

настроены на вечность,

конечность тел осмыслена уже…

Свет обязателен и потому беспечен,

когда горит на дальнем рубеже.

Прохлада дня

прохладой ночи дышит,

на волю рвётся тень из-под ступней…

Душа реки слагается неслышно

из душ золотопёрых окуней.

Торжественный

предутренний порядок,

а ты стоишь под небом голубым,

и словно всё несбывшееся – рядом,

и словно вправду – дорог и любим…

Кому дано уловить неведомо каким чувством то, как «душа реки слагается неслышно из душ золотопёрых окуней», – тому в поэзии подвластно всё. Айрат Еникеев – безусловное открытие на поэтической карте России, имя-пропуск в доселе неведомый авторский мир, сложный и уже абсолютно сложившийся, практически окуклившийся, куда нас готовы впустить и явить нам прекрасную бабочку поэзии с одним только условием: мы не будем поспешны, не будем слонами в посудной лавке и не раним эту бабочку, не сомнём её хрупких крыльев, не повредим её нежной пыльцы. Ибо чуткий и подготовленный читатель как со-Творец – главное условие того, что стихи будут не только прочитаны, но и услышаны, и поняты, и оценены во всей своей многомерной объёмности, и приняты драгоценным сокровищем в ларчик читательского сердца.

Ростов-на-Дону