Трудная правда. Часть первая

Существует весьма спорный, хотя и вполне привычный штамп: журналистам нечего (и нечем!) взращивать в поле художественного слова. Как человек с большим опытом работы в прессе хорошо помню это негласное молчаливое противостояние авторов-газетчиков и авторов-писателей: первым всегда хотелось считать себя художниками слова, вторые же горделиво подчёркивали свою элитарность, а в целом-то, по большому счёту, в нашей провинции хрен был редьки не слаще — что публицисты, что писатели, в основном отчаянные любители, обычно творили на бумаге нечто аморфно-усреднённое. Однако разница эта всё же существовала, и пропасть меж щелкопёрами и акулами пера простиралась немалая. Да и в Литературном институте профессора нас всегда предупреждали, чтобы мы, Христа ради, не шли в услужение журналистике, пытаясь оградить будущих прозаиков и поэтов от влияния газетной эстетики на образный и эмоциональный строй нашей нежной души: «Занятия публицистикой дурно влияют на художественное мышление! Будьте с этим осторожнее: иссушите плоть стиха, превратите в плакат живую мысль!» И хотя я (в определённой степени!) владею обоими жанрами, соглашусь, что лучше не смешивать разностилевые умения.

Однако, как известно, на всякое правило всегда найдётся своё исключение. Одним из таких счастливых исключений, на мой взгляд, является санкт-петербургский поэт Айрат Еникеев, который будучи профессиональным журналистом на радость отечественной словесности сумел взять всё лучшее от языка публицистики — злободневность, напор, ясность и жёсткость подачи, точность формулировок, — и блестяще соединил это со своим парадоксальным и выразительно-изобразительным мышлением. А главное — ему дано всякий раз отыскивать в иррациональных эфирных потоках то самое магически-необъяснимое, что делает обычное сравнение — неожиданной метафорой, звуковое сочетание — музыкой, а стихи — поэзией.

Итак, Айрат Еникеев родился в Уфе, где прошла бо́льшая часть его судьбы, и успел посвятить себя много каким увлечениям и квалификациям — порой противоположным и в чём-то даже взаимоисключающим. Но эта черта — явно часть авторского психотипа, как нынче модно говорить, позволяющая ему соединять несоединимое не только в жизни, но и в поэтической матрице. Поэзия Бродского, Пастернака, Тарковского как источник познания и вдохновения — и авторская песня как способ самовыражения, журналистика — и проза, драматургия — и искусство восточного перевода, написание фельетонов — и увлечение шахматами, поэтическое горение — и редакторские будни… А также — чисто мужское становление, обусловленное службой в армии. А затем ещё один, уже совсем иной, зрелый этап жизни — переезд в Санкт-Петербург, которому посвящён последний раздел книги «Терпи меня, Питер, терпи». Всё это и выковало характер, как мне кажется, необходимый поэту, когда внутренняя ранимость и обострённая восприимчивость умело научаются обрастать бронёй из иронии и афористичности, берут в подруги фантазию, окрыляются воображением и особой наблюдательностью — и однажды становятся Словом. Ведь, по Еникееву, «меж душой и содранною кожей обычно не бывает ничего…» (стихотворение «Избавь от голытьбы и от борьбы»). Впрочем, там как раз и может рождаться её Величество Поэзия.

Важнейшее качество для поэта: Еникеев докапывается до корневой сущности факта или происшествия, проходит словно бы невидимым скальпелем сквозь строй смыслов и знаков, чтобы увидеть и вскрыть главное — сердцевину явления, события, вещи, чувства. Точно по столь любимому им Пастернаку — помните: «Во всём мне хочется дойти до самой сути…»? Для такой напряжённой старательской работы требуются и специфические средства изобразительности, как бы снимающие защитные слои со слов и явлений. Это могут быть речевые обороты, тропы, различные проявленные штрихи бытия… Например, стихотворение «Нетронутость весенней тишины» окунает нас в такую авторскую систему видения мира, где главным является не то, что на слуху, что на поверхности, напоказ — но истинное, глубинное, хотя зачастую и не явное: «Вы слышите, как пахнут утром травы, / ещё не появившись из земли?» Да, поэзия способна и призвана решать множество задач — эстетических, нравственных, культурологических, психологических и так далее. Одна же из важнейших её миссий — показать читателю то, что тот забывает (иди не успевает?) заметить в суете, открыть, донести мир в его нежной первозданности, разбудить уставшую, очерствевшую, оцепеневшую душу.

В то же время автор осознаёт, что поиски забытого и утраченного нами находятся не в каких-то неведомых эмпиреях судьбы и сознания, а совсем рядом, буквально вокруг нас, в обыденном, в ежедневном, в простом. Недаром в стихотворении «Перед зимой» так пронзительно звучит это признание:

˂…˃ Мир наполнен простыми вещами,

словно комната с низким окном,

где судьба принуждённо вращает

эту жизнь на ходу ременном. ˂…˃

По Еникееву, мир, наполненный простыми вещами, обживать и оживлять нам — и что вдохнём в него, в том и будем жить. Любопытно, что собственная жизнь и судьба часто видится герою словно бы со стороны — он тоже один из участников истории, один из винтиков, рядовых, подданных её. И эта отстранённость — уже как художественный приём — входит в диптих под названием «В пути», где метафорически поезд — это жизненный путь и где герой ощущает себя почти эмбрионом — читай: завязью — внутри цветка-вагона, едва различаемым «сквозь кожу стёкол голубых»:

˂…˃ В который раз, согревшись чаем,

ложусь и верую на миг,

что я, как завязь, различаем

сквозь кожу стёкол голубых.

И, открывая спозаранку

глаза на пляшущем ветру,

на каждом грязном полустанке

я прорываю кожуру.

По мысли автора, в жизни настолько быстро всё меняется и так часта смена декораций, что никто никого не успевает не то что узнать — но иногда даже и различить:

…Деревня остаётся в стороне,

разбег колёс за горизонтом тает.

В окошке придорожном пролетает

моя судьба, не зная обо мне.

Какой неожиданный и уводящий в метафизические глубины финал! Выходит, судьба может писаться и на весьма далёких от человеческой души скрижалях? И пойди поймай эту судьбу за хвост, распознай её, единственную свою, в мерцании звёзд… Более того, внутри текста звучит и ещё одно, на первый взгляд, парадоксальное признание: «Я от всего дорогою спасён…» Что это — фатализм? А может быть, то самое — православное, христианское, в конце концов, праведное — смирение перед испытаниями и долей своей, которого нам всем порой так не хватает в наших бессмысленных войнах с обстоятельствами?.. И мы как будто обретаем себя вместе с лирическим героем, воссоединяясь с самими собой, когда-то покинутыми нами же…

Этим чудесным даром открывать во всём истинное и аутентичное в полной мере обладает наш герой, всякий раз приоткрывая нам завесу скрытого от беглого взгляда и возвращая утраченные смыслы. Замечательны в этом плане воспоминания о пионерском лагере — цикл стихотворений, где поэт делится переживаниями городского, или как он сам говорит, «городского трамвайного жителя», соприкоснувшегося с миром природы:

˂…˃ Я вспомню пионерский лагерь,

где двести метров до реки,

где дождевой пропитан влагой

забор и доски высоки,

где лес вплотную.

Скрипнут гвозди,

и — новым воздухом дышу,

росы с рябиной стынут гроздья,

перекрывая леса шум. ˂…˃

Я, городской трамвайный житель,

прислушиваюсь не дыша,

как о своих земных обидах

вздохнул лесов тенистый бог.

И бесконечно длится выдох,

и через век наступит вдох…

               («Воспоминания о пионерском лагере»)

Всегда говорю, что поэзия — это не столько ответы, сколько правильно заданные вопросы. И вот как раз такие точные, обнажающие суть вопросы любит ставить ребром Айрат Еникеев во многих своих стихах — будь то социальные мотивы или пейзажная лирика. Вообще жанровый охват еникеевской поэзии богатырски широк, а внутренние скрепы и импульсы — полифоничны. Порой это вопросы экзистенциального свойства, порой — вполне себе событийные или даже бытовые, порой и вовсе — риторические, но всякий раз поэт словно заставляет читателя потрудиться, найти ответ в себе, в явлениях, в своём опыте, подумать, включиться в работу, составить себе труд откликнуться — а не просто вяло прочитать и отложить книгу в сторонку…

Ну, вот, например:

Вода, по жилам глиняным сочась,

несёт кореньям мощь своих молекул.

Зачем стволам, подобно человеку,

считать по пальцам — «завтра» и «сейчас»?

                                      (Диптих «Деревья»)

Или такое:

Как навести порядок в комнате,

когда в ней прожил много лет?

Здесь память сваливают комьями

на лаком блещущий паркет.

                        (Диптих «Домашняя судьба»

Или вот — из «Мужской молитвы»:

˂…˃ Дрожит огонь, как трепетная дева

под ветром неминуемой расправы.

И если сердце разместилось слева,

то что тогда не разместилось справа?..

Вот это вовлечение читателя в творческий процесс, делающее его почти соавтором — одно из уникальных и очень живых, очень тёплых отличительных свойств еникеевской поэзии, в чём я тоже вижу воздействие журналистики — весьма, надо сказать, удачное, эффективное воздействие!

Безусловно, имеет огромное художественное влияние и изысканно богатый арсенал средств выразительности, которым Еникеев щедро и по-мужски бесстрашно пользуется. Причём удачно расширяет эти возможности автора и восточный колорит, добавляющий иногда образам пышности и объёма и придающий русскому слову лексической цветистости, хотя порой и наоборот — восточной лапидарности, взятой от рубайята или татарской народной поэзии. Особое внимание уделяется рифмам — они очень точны в звуковом отношении и при этом неожиданны, часто не общего ряда, словно сотканы из уникальных авторских умозаключений и добыты в личных словарных кладовых — от составных рифм до образованных сочетаниями самых непредсказуемых названий и терминов. Например, «фильм — простофиль», «выстрел — выступ», «с неба — «свема», «в курсе — ресурсы», «ферзь я — воскресну», «сочась — сейчас», «в центре — проценты», «экране — недоправил», «надоест — переезд», «неглиже — стеллажей», «исподнем — исполнил», «лагерь — влагой», «женщин — эндшпиль» — и так далее, тут смело можно открывать любую страницу книги — и там найдётся несколько свежих и ярких рифм, способных сделать честь даже виртуозу пера. Но главное, расширяющих возможности поэтического языка и усиливающих своим звучанием — суть, образ, смысл. Причём поэт не боится и простых рифмовок, и банальных концевых сочетаний, явно не гонясь специально за вычурностью и новизной, не считая это самоцелью, но отыскивая в золотых запасах языка те парные, образно говоря, целующиеся слова, которые необходимы именно данным ритмике и жанру, лексике и интонации.

Ещё примечательно, что поэзия Еникеева — всегда о чём-то словно прежде не сказанном, она — обязательно распаханное только этим автором поле событий и сюжетных ходов, только ему присущих выводов и финалов. Например, что, казалось бы, концептуально нового можно сказать о любви, да ещё и в стихотворении с таким часто используемым в классической поэзии названием, как «Восточный мотив»? Но вот, пожалуйста, — всё и в этом случае внезапно и только по-своему:

˂…˃ Моя любовь — стреноженные кони,

чья злая доля — высохший репей.

Им снится шум и вольный бег погони,

изгнанникам потерянных степей.

˂…˃

Давным-давно дорога не пылится,

и глохнет шорох сдвоенных копыт…

Лишь сердце, как испуганная птица,

над скошенными травами летит.

Глубоко запрятанное в сердце чувство раскрывается автором через образ стреноженных коней, само же сердце, хоть и испуганное, но всё же — птица, а значит, не имеет ни оков, ни преград, ибо крылато. Да и испугано оно только предвкушением большого полёта, к которому готово и которого, временно стреноженное, так трепетно ждёт… Здесь же, в этом же ряду — и парадоксальность изречений, когда слегка нарушаются границы общепринятой логики и при этом возникает максимально точная и поражающая воображение читателя поэтическая мысль. Не сентенции, затвержённые раз и навсегда, а наоборот оголяющие явление, поворачивающие его совершенно неожиданными гранями и ракурсами речевые обороты. Как, например, уже упоминавшееся: «И если сердце разместилось слева, // то что тогда не разместилось справа?» Выход из первой части предложения во вторую мне напоминает эпизод, когда герой меньшовского культового фильма «Любовь и голуби» собирает чемодан, открывает входную дверь — и в ту же секунду оказывается в море. Есть и правда нечто зрительно-кинематографическое в таких смысловых пассажах, и мне кажется, что сегодня как раз очень нужны пресыщенному однообразным поэтическим и речевым меню читателю такие понятийные и мировоззренческие встряски.

Окончание следует…