Метафора судьбы. Часть вторая. Окончание

Но особым звёздным полем поэзии Валерии Салтановой является её любовная лирика. Здесь сошлось всё: и многолетние поэтические эксперименты со словом и формой, и афористическая яркость мысли, и любимый ею парадокс, и исповедальная, на грани надрыва, прямота, и непростой чувственный опыт, и неодолимость личной судьбы, и высота нравственного выбора, всегда приводящего сердце героини к прощению, к чуткости, к жертвенности и постепенно приоткрывающего ей следующую ступень духовного развития — любовь в её всеобъемлющем христианском смысле, том самом, о котором апостол Павел в 13 главе Первого послания к Коринфянам сказал на все века: «Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится… всё покрывает, всему верит, всего надеется, всё переносит». Это обретение никому не даётся просто:

Два полюса: зима и лето,

Любовь и ненависть во мне.

То жажду истины и света,

То прячусь ракушкой во тьме.

Но от судьбы, увы, не скроюсь,

Себе и Богу не совру…

Два полюса. Меж ними — совесть,

Как паутинка на ветру.

                               («Два полюса»)

А пока… пока поэт Валерия Салтанова проводит свою лирическую героиню по всему спектру женских любовных переживаний, от чувств юной девочки («Не зови меня своей надеждою –/Никогда ты не был дорогим./Я себя — молоденькую, нежную –/Раздарила мальчикам другим») до счастья и муки взрослого чувства, от встречи до горькой разлуки и ожидания той, единственной и главной встречи-на-всю-жизнь, которая не заказана никому. Впрочем, чувство одиночества не только не мешает поэту в творчестве, но и позволяет настроиться на волну другого человека, отчётливее расслышать биение его сердца. Оно порой необходимо, как душевная гигиена, передышка, как особая тишина перед приходом Слова. Порой стихи, посвящённые друзьям, так же окрашиваются у поэта в любовные тона, как было, например, у Марины Цветаевой. В этом нет ни надуманности, ни лжи — ведь на языке любви общаются музы. И вообще любовная лирика — тонкая материя, вдохновение идёт подчас извилистыми и непредсказуемыми путями, не имеющими прямых отсылок к реальной жизни. И «чем случайней, тем вернее слагаются стихи навзрыд», как гениально сказал Борис Пастернак.

Вот такому случайному прохожему Валерией посвящено стихотворение (1990):

Незнакомец, мне кажется,

вам я смогла б доверять…

В этой странной игре

никогда не случается первых.

А какие, скажите, в душе

удаляются нервы,

Чтоб уже безболезненно

и оголтело терять?!

 

Вы не бойтесь меня:

ничего я не сделаю вам.

Не признаюсь, как страшно мне жить,

самым близким не веря.

Только знайте: вы тоже –

поймите: вы тоже — потеря!..

Ваш автобус. Прощайте.

Привет вашим срочным делам.

В любовной лирике Салтановой словно сплелись две генеральные традиции: вечно вопрошающий огонь Цветаевой («Мой милый, что тебе я сделала?..») и мудрая отрешённость Ахматовой, её полуприкрытые глаза («Я научилась просто, мудро жить…»). В некоторых стихах мне будто слышалась интонационная перекличка двух великих женщин, не случайно и появление эпиграфов из их стихотворений. А иногда они непостижимым образом обе возникают над плечом Валерии Салтановой, словно ворожа на её строку:

Не желала я того

Чёрным вечером бездонным,

Чтоб из дома моего

Ты ушёл навек бездомным…

Не приманивала зла,

Не пророчила в скитальцы.

Это ночь тебя взяла

В леденеющие пальцы;

Будто ведьма, увлекла

Взглядом жадным,

Ветром вещим…

Знал ли ты, как я ждала

Каждый вечер,

Каждый вечер?!

Но эта перекличка традиций, словно смешивание дыханий прошлого и настоящего русской женской лирики, отнюдь не нарушает поэтическую самобытность Валерии Салтановой — она её, на мой взгляд, обогащает:

Я знаю, милый, ты привык

К другому дому.

Другой уклад, другой язык –

Всё по-другому.

 

Там по-другому не спалось…

Со мной не схожи

Ни привкус губ, ни цвет волос,

Ни запах кожи.

 

На всём, что плод и суть ума –

Другая мета.

Я знаю, милый. Я сама

Прошла сквозь это.

Или вот такие строки, в которых, говоря словами Олеси Николаевой, уже вполне «преодолены другие поэты»:

От тебя ко мне

Будто ток бежал.

Я сидела подчёркнуто прямо.

Мир деля на два,

На столе лежал

Старый томик Омара Хайяма.

Долистать его

Не успела я…

Закружилась над нами галактика!

Власть несмелая,

Неумелая

Голубого льняного халатика…

                      («Шаги к любви»)

За любым настоящим поэтом стоит определённая литературная школа или ниша. Лере довелось общаться с Юрием Давидовичем Левитанским в стенах родного института. Его неназойливые творческие уроки оставили в её душе глубокий след. Возможно, именно Юрию Левитанскому, и как педагогу, и, в первую очередь, как поэту, обязана она поэтическим бесстрашием, готовностью идти на риск и провалиться, но и ни с чем не сравнимым ощущением собственной правоты и независимости, то есть — творческой свободы. Это великое счастье, когда зрелый мастер не куёт из одарённых молодых людей снаряды «своего» калибра, а учит их высоко летать, опираясь на собственные крылья. Ведь как однажды написал сам поэт:

Пусть останутся при мне

эта мука и томленье,

это странное стремленье

быть всегда самим собой!..

                   Ю. Левитанский

Верность этому «странному стремленью» позволит Валерии однажды так написать о себе самой: «Я вообще с годами стала всё вернее, всё отчётливей угадывать это самое „моё“. Иногда я уничтожаю или же сразу не записываю даже вполне приличные стихи на том только основании, что по какой-то мистической убеждённости они — абсолютно „не мои“. Вряд ли это убедительно объяснишь на бумаге, не докажешь и на словах — я так чувствую, и этого достаточно».

*  *  *

…Вещий фонарь качнётся,

Свет зальёт подреберье…

В. Салтанова

Главу книги «Мой век», в которой собрана философская и гражданская лирика последних, уже постперестроечных, лет, Валерия начала циклом стихотворений с изумительным по красоте названием — «В тиховодье сонных царств». Собственно, уже только звучание этого слова — тиховодье — настолько гипнотически действует на читателя, то есть меня, что он (то есть я) разом оказывается выключенным из окружающей действительности с гудящим Садовым кольцом под окнами и обнаруживает себя на берегу сонной реки, перед зарослями осоки или камыша, в тягучей и прекрасной тишине, прерываемой только свистом крыльев взлетающих уток да треском ветки в недальнем лесу под лапами какого-то неведомого зверя… Тиховодье! Какая дивная, какая объёмная метафора древней Святой Руси! Как утопию, как прекрасный сон воспринимает её поэт и не хочет возвращаться в своё сегодня, колыбеля чудесное творческое состояние посреди миров, промежуточное состояние между явью и правью:

Сны такие не помнят…

Только снилось вчера:

В душегубицу комнат

Просочились ветра.

 

Распахнули все створки,

В поднебесье маня,

И от корки до корки

Прочитали меня…

             («В тиховодье сонных царств»)

Но такое состояние полуяви не может длиться вечно. Большой ошибкой было бы считать Леру певицей утопического, иллюзорного мира. Как сильная и витальная личность, она чужда всякой мистики, предпочитая ей поэзию, и умеет видеть поэзию и красоту в обычной жизни.

Валерии очень важно быть понятой, «прочитанной», что в её контексте — нечто большее, чем признание, известность, это как быть оправданной в главном своём притязании — притязании на Слово. Своё творческое, лирическое я поэтесса ощущает неразрывно связанным с реально существующим, но незримым небесным отечеством. Её стихи очень трудно делить по тематическим разделам, относительное исключение составляет любовная лирика, но и она непостижимым образом окрашивает всё мировоззрение В. Салтановой. И стихи о Севере, и философская, и гражданская, и любовная лирика составляют некое единое духовное пространство поэта, где всё — важно, всё первостепенно и всё проживается до самой глубины сердца, порой на его разрыв. Лера имеет право, говоря о себе (порой горько, всегда — искренне) сказать в стихах: «умирала не навсегда». Мотив возвращения к жизни, к её постижению на новом витке опыта и познания окрашен у неё радостными весенними красками:

Уметь смеяться чаще, чем грустить,

И злую пчёлку гнева отпустить –

Какая нега!

«Уметь смеяться чаще, чем грустить…»

А говоря об утреннем пении птиц, она употребит в отношении них неповторимое «июньи»!

Робкие певуньи,

В пять часов утра

Песенки июньи

Начинать пора.

                   («Утренним пташкам»)

Именно личностная неповторимость искреннего чувства отличает её лучшие стихи о России. О России она пишет и тогда, когда слагает стихи о Севере или говорит о роли русских сказок в сознании народа, осмысливает перестроечные годы или с горьким сарказмом говорит о тех, для кого Родина — всё равно что разменная монета… Она признаётся, что осталась верна самому главному в себе в программном стихотворении «Автоэпохальное»:

Чтоб уцелеть в эпоху лисью

Под гнётом слов и дня грозой,

Сама я стала дном — и высью,

И словом стала, и слезой.

Её «высь» нерасторжимыми духовными корнями связана как с Севером, так и с Россией в целом… А Россия — это и её поэты, певцы, сумевшие связать Словом два отечества — земное и небесное. Для меня совсем не удивительно, что в стихотворении, прямо обращённом к России, Лера наследует Сергею Есенину и в прикровенно-исповедальной интонации, и в использовании поэтических средств. Но это, если так можно выразиться, есенинская синь, расплёсканная на северный пейзаж, проникнутая северным духом с его коротким летом и ранней осенью со жгуче-холодными ветрами, срывающими листья с деревьев, как «жабью шкурку»!

Как я люблю тебя, горькая, стылая,

Невероятная синь!

Песня заветная, Родина милая,

Поле — камыш да полынь…

Родина милая… Кто это мается

В жизни, в любови, в окне?

Родина лечит. Глядишь — оклемается,

Закопошится к весне…

Платьице осени скинуто, сброшено,

Шкуркою жабьей легло,

Чтоб по весне вновь светло и непрошено

Высь поманила крыло!

Снова душа о туманы исколется,

Песнею русской полна.

Вереска цвет медоносный. Околица.

Жимолость. Нежность. Весна…

Я обратила внимание на то, что тема России почти всегда находит у Леры выход в тему весны: выздоровления, оживления и обновления. Как бы трагично ни звучали её слова, они светлы. Тема России связана у неё и с темой жизни и смерти. Поэт закономерно задумывается и о своём уходе… и всеми силами души выбирает жить.

Что же такое, братцы?!

Я не хочу на выход!

Мне ещё зёрна сеять,

Складывать звуки в песни;

Слов золотых монисто

Тихо низать ночами…

…Вещий фонарь качнётся,

Свет зальёт подреберье…

           («На выход без вещей»)

*  *  *

Разнообразно творчески развивавшаяся с детства, Лера Салтанова очень любила рисовать. Сама она считает, что ей не повезло развить способности к рисованию, хотя любовь к этому занятию осталась, и она даже использовала свои рисунки для оформления книги «Два полюса». Я позволю себе с ней не согласиться. Художественный талант отнюдь не был зарыт ею в землю, просто теперь она рисует… словом. Только глаз истинного художника мог уловить такие детали, дать такие сравнения:

А клин журавлиный,

как брови царицы Востока.

Или, говоря о весне на Севере:

Не видно птиц. Закончен их полёт.

Хрустит земля под быстрыми шагами.

Но праздничен и весел зимний вид!

С помолодевших улиц скинут смокинг.

И кажется, что за окном стоит

Природа

в белых валенках

высоких.

                       («Предзимний мир уже морозов ждёт…»)

И ещё — о весне в Воркуте! Цитирую стихотворение полностью и понимаю, что нанизывать строки Валерии Салтановой можно ещё очень долго…

Подстриг весну мороз-цирюльник.

Девчонка встала на коньки.

А на окне зацвёл багульник –

Сиреневые огоньки.

И вот уже пробились листья

Вокруг кокетливых цветков.

А у девчонки — шапка лисья

Поверх упругих завитков.

Она без устали по снегу

Выписывает кренделя…

И всё ж к зелёному побегу

Уже готовится земля.

Тема Воркуты, Севера, души человеческой в суровых условиях жизни и климата являются, на мой взгляд, наиболее ярко, неповторимо раскрытыми в творчестве Валерии. Возможно, кто-то смело поспорит со мной и приведёт в пример другие темы, другие строки. Я только обрадуюсь этому: значит, есть ещё один человек, нашедший в сердце своём отзвук на стихи поэта — и я знаю, что таких людей много! В последние годы читательская аудитория Салтановой ощутимо выросла благодаря новым возможностям свободных публикаций, что нам даёт Интернет.

А ещё я с искренней радостью вновь и вновь перелистываю на экране компьютера макет новой книги Валерии с необычным, драматично, манко звучащим названием — «Гололёд», вступительное слово к которой она доверила мне написать. Само название книги уже переносит нас в мир снегов и ветров, предваряет непростой разговор о пути духовных поисков автора. Как это здорово, что к юбилею поэта родилась и воплощается в жизнь идея издания её, на определённом этапе, итоговой книги! Обращает на себя внимание выверенность, продуманность концепции, та тщательность, вообще очень свойственная её характеру, с какой Валерия подошла к составлению нового сборника.

Книга словно призвана познакомить читателя с этапами становления Салтановой как поэта, погрузить в сложный и яркий душевный мир нашей современницы. Вместе с автором читателю предстоит осмыслить и вновь пережить болевые и страшные дни 90-х годов, окунуться в чувственный мир лирических стихотворений, погрузиться в размышления о жизни и судьбе человека, о поисках Бога и своего пути к нему. Предстоит заново открыть и полюбить всем сердцем такую сокровищницу духа и красоты, которую представляет собой Русский Север. Глава, посвящённая Северу, носит название-признание: «Теперь мне всюду снега мало!»

Один из разделов книги озаглавлен «Метафора беды». Помнится, мы не раз обсуждали с Лерой его название… Меня тревожил словно некий знак, содержащийся в этих словах и вызывающий холодок по коже. На это Лера ответила очень просто и мудро: любое творчество — это метафора беды, способ преодоления боли, так устроен творческий процесс. И я с ней согласилась.