Любование и восхищение: что дарит любование, и что хотим похитить, восхищаясь

Интересно разобрать эти слова: любование, любить, любовь, любовь иметь, уже иметь внутри — любоваться, растворяться, выход любви, который тебе внутри. Любовь льется у тебя наружу, и как-то вот так, когда ты впадаешь в любование!

Ты из себя любовь — любование цветком, любование ребенком, любование птицей, любование горой, небом, лесом, танцем, любованием, скульптурой, картиной, у тебя уже есть Любовь.

Любование — это повод любви вырваться наружу. Вот в тебе уже все есть, и предмет, которым ты любуешься, это повод, чтобы любовь вышла наружу.

Восхищение, хищение, похитить, хищный, хищ. Что такое хищ даже не знаю «-ищи-, -щищ-» — какое-то подзывание, подманивание к себе чего-то.

Восхищение, восхождение, возрождение, что-то, что больше тебя, и ты хочешь его себе присвоить, да и впихнуть в себя, забрать себе, обнять, обхватить, в себя или до себя дотянуть, восползти на это невозможное по высоте, и, таким образом, стать владельцем Эвереста, восползти на Эверест.

Восхищение — это что-то про то, чего в тебе нет, и то, что ты очень хочешь иметь, приобщиться. Опять слышите «ще» — общность, вечность, хищность, сущность, что это, что? Это? Щ — это звук шелестения, подманивания, гипнотический, звук концентрического, чего-то хочешь, хочешь обвиться вокруг этого восхищающего, теплого чего-то, ты хочешь отогреть себя, ты хочешь поднять себя, ты так хочешь, что восхищен, ты восхищен, потому что хочешь, это то, чего в тебе нет.

Это (как пример) восхищение балетом, это восхищение кино, это восхищение чем-то, что тебе не дано, оно другое.

Оно в тебе отзывается… Но оно более чем ты. Иногда более воспитывающее, ты тянешься, ты тянешь свой батман.

Любование ничего не делает (на самом деле делает, но об этом позже), любование – это бабушка, которая сидит в углу танцевальной залы и смотрит на милую девочку с ее неуклюжими, первыми движениями, пухленькую, косолапенькую. Девочка пытается танцевать, а бабушка любуется.

Восхищение – это сама девочка смотрит на взрослую балерину и тянет изо всех сил ножку, ручку, шейку, становится в позицию, и она вся, вся захвачена, понимаете. Блок у нее, она хочет в замок себя, она хочет в себя вобрать всю грацию, стать взрослой, совершенной балериной, она хочет ею стать – вот это восхищение.

Это разные чувства. Да, вопрос в том, чего вы хотите от жизни? Люди сейчас очень болезненно относятся к восхищению и очень радостно – к любованию. Ну, неужели мы все хотим быть до конца жизни косолапыми, маленькими девочками, неужели мы никогда не хотим быть Одеттой и Одиллией посреди большой сцены, неужели мы не хотим похитить эти точеные движения, эту грацию, эту уверенность, этот шаг, этот пируэт, бесконечный полет? Мы хотим, для этого и нужно восхищение, чтобы мы хотели быть большим, чем бабушкин кукусик.

И все поэты настолько нежные существа, что они готовы только к любованию, они готовы быть только кукусиком, а критика и редактора они хотят видеть своей родной бабушкой!

А так не всегда получается, так и балета-то никакого не будет.

Вообще, для того чтобы выросло восхищение, надо быть ценителем, надо быть стремящимся туда человеком, туда, под лучи прожектора, туда, в растворение с музыкой.

О, как говорят профессиональные хореографы: «Видите, танцоры ловят звук». А ты и звук-то не слышишь, где тут четыре четверти, когда все на восемь. Ну, вот же, тут в середине было четыре четверти, и они поймали и отточили, защелкнули этот звук в движении! Вот это вот восхищение, вот это вот умение восхищаться, услышать среди восьмибитного четырехбитный размер, и понять, как танцоры его поймали, – вот с этого начинается восхищение! Восхищение даже бессознательное, всегда это кусочек анализа, только не вытащенный на поверхность, ну не владеете вы терминологией или составом компонентов, но что-то понимаете.

Надо хотя бы чувствовать, что было изменение ритма в тактах, и увидеть, как это совпало с движением. И интуитивно получить удовольствие. И зафиксировать в мозгу и в пятке тут удовольствие – на этой перебивке, в этом пируэте – когда совпадает ваше удовольствие и чужое мастерство.

А вот проблема-то в том, что и сами поэты не ловят свой такт, и защелкивают движение на этот такт случайно. (История первой подборки стихов Луновской в «Истоках», где она не видела свой анжамбема́н, от франц. enjambement – «перешагивание», «перепрыгивание» – это поэтический приём, при котором предложение или синтаксическая фраза не умещается в рамки одной стихотворной строки и переносится на следующую, аж три раза не видела – а я была в восторге.)

Ну, не ловят движение, внутреннюю рифму, аллитерацию, что там скапливается у них в этом моменте, если сравнивать танцы и стихи, вот. И когда ты им это говоришь, они оскорбляются, они просто еще не доросли до восхищения, им нужно только любование: «ты зя такой хороший пусечка, ой-ти, как лапочки-то у нас хорошо ходят по полику, ой-ти, моя мама, сладость-то какая, ой, да, лапки как поднял, и лапки, и пальчики ты вытянул, у-у-тика, глазки блестят, щечки сияют». И вот таких разборов ждут «юные» поэты.

А где вот тут понимание, сколько было тактов, где паузы, где отточенность, где замирание, острое как нож, который отсекает блок предыдущих движений, где вот эта сила выполнена с такой чистотой, что она, кажется, на пять процентов больше, именно за счет чистоты движений и линий!

Где оно, вот это вот все, и кто из танцоров, из настоящих танцоров, сможет вырасти под бабушкино кукусинье, господи...

Может, но только в паре с другими танцорами, когда он попадет в стаю других танцоров и будет понимать: вот это красиво, а вот это еще красивее, а пока он будет танцевать один в зеркальной комнате, со своей внутренней бабушкой, трудно сказать, что из этого получится.

И также происходит с поэтами, что они предпочитают танцевать в зеркальной комнате, со своей внутренней бабушкой, и никаких профессиональных хореографов им не нужно, и понимание тактовых частот не нужно, и понимание, что есть открытое и закрытое движение, и что есть разрезание неподвижностью, вот это резкая как нож – неподвижность – на секунду фиксация позы и потом усиление эмоции по контрасту.

Для меня это строфика, вот когда я работаю со строфикой – это для меня как раз фиксация позы. Не бесконечный этот кисель, а между движениями есть пауза, иногда в эту паузу пробивается бит, такт, нулевой слог – я бы это так назвала, а он есть – этот нулевой слог, его надо делать, и тогда это все дает дополнительный смысл, дополнительную эмоциональность. Вот так работать со стихами, как с танцем, немножко нужно.

Немножко поглядите на других, поглядите на большую зеркальную залу, где много таких же танцоров, как вы.

Мне иногда кажется, фестиваль «Уфа – Айгир» (и другие фесты тоже, но углядеть 100 человек сложнее, чем 10) выполняет эту функцию, где много таких же, как вы. И мы смотрим друг на друга, и видим тактовые частоты, как они сменяют друг друга, как происходит перетекание. Воз везем, а не соломинку, даем питание мозгу огромное, на подспудный интуитивный анализ после... Вот это вот все: закрепленное, раскрепленное, выброшенное, вот здесь небрежно расслабленное. Потому что за позицией сжатия должно быть разжимание, потому что за позицией силы должна быть позиция нежности. Так они работают четче, ярче. И тогда жизнь обретает полный спектр человечности. И в стихах, и в танце.

Про любование (обещала же позже, вот и объясняю).

Важное, что дает любование – оно дает возможность, восхищение дает стремление.

Любование дает возможность, это огромный энергетический ресурс. Причем и когда тобой любуются, и когда ты любуешься.

Бабушка получает огромный энергетический ресурс для жизни, когда любуется своей кукусенькой. Кукусенька получает огромный энергетический ресурс от того, что бабушка ей любуется, в любом виде, не важно, точно она танцует, не точно, бабушка любуется. Если у вас внутренняя бабушка (не имеем уже настоящей), то это любовь к себе, о коей талдычат современные психологи.

Изливаешь любовь на объект своего любования, и цветы расцветают – это проверено, даже на рассаде. Если рассадой каждый день восхищаться вслух, то она растет лучше. Ну, обычно, когда ты рассадой любуешься, ты о ней заботишься, ты подходишь, смотришь, насколько она выросла, гордишься собой, и не забываешь перемещать ее несколько раз в день на солнечное окно, солнце перешло на другую сторону, ящик с рассадой перенес, – вот так работает любование. Тебе нравится любоваться тем, что растет под твоей заботой. А когда восхищаешься чужой рассадой, то узнаешь, где брали семена, какой сорт.

Может быть, мной мало любовались, поэтому я не стала танцовщицей.

Недавно в баре «Кэмп» вокалист ВИА «Самолет» Рена [Ренарт Абдулов] сказал мне комплимент: «А вы профессиональная танцовщица?»

Я сказала: «Нет, но два сертификата имею!»

Да, у людей вокруг меня в детстве было недостаточно любования, чтобы я стала профессиональной танцовщицей, у меня не было достаточно поддержки. Не было достаточно солнечного окна. Не было совсем солнца, чтоб мои танцы выросли для профессиональной сцены.

Просто, что могла, то я сделала, потому что на самом деле это очень трудное искусство.

Танец, если брать как искусство, для него нужно очень много ресурсов: время, обувь, помещение, зеркало, музыка, преподаватель. В леспромхозе, где я росла, преподавателя танцев не было.

А во взрослой жизни надо было выживать.

А когда у тебя ничего нет, когда ты хронически бездомная, много лет только сумка, в которую помещаются все твои вещи, ты можешь спать несколько недель на работе, на стульях, пока не найдешь новую съемную, дешевую комнату, потому что на дорогую у тебя денег нет, и так далее. И так далее, много вещей, которые не дали мне заниматься профессиональным ростом в танцах, хотя восхищение у меня было – два сертификата свидетели. Сертификат профессионального тренера по хастлу я так и не получила, но полтора года отзанималась, ещё бы полгода и профессиональный бы получила.

Но это было время, которое тоже мне многое дало, полтора года тренировок.

У меня не было бабушки, которая водила бы меня на танцы в детстве, после девяти лет у меня вообще не было бабушки.

И единственное, что я могла сама себе выделить, какой ресурс, тот вид искусства и в рост пошел.

На танцы, увы, к сожалению, надо много, хотя бы среду уличных танцоров, которые тебя уважают. Иногда из этого и рождались новые танцевальные стили. В эту среду я не попала, не нашла её в молодости.

Зато попала в издательство «Гуманитарный фонд им. А. С. Пушкина» к Михаилу Наумовичу Ромму на работу в тот момент, и стихи были гораздо менее требовательны в плане материальных ресурсов – «подушка, ручка и блокнот, всё что для творчества мне нужно» – в принципе, и подушки иногда не было, просто свернутая куртка под головой.

Ручка, блокнот были, в сущности, у многих и поэтому поэтов теперь миллион человек! Потому что поэзия – это очень «дешевое» искусство – это ложная, конечно, посылка. Дешевое надо взять в кавычки, потому что вот эта легкость быть поэтом, она порождает представление о том, что совершенно не нужно ничему учиться, ты научился писать, и пиши, как бог на душу положит, а то, что вам это некрасиво, это вы такие, непродвинутые. А вот с танцами так не работает, либо ты попадаешь в ритм, либо нет.

В баре «Кэмп» были люди, которые танцевали, не только же я, мне не казалось, что я танцую лучше других — так «пожилая тетя за сорок» (кокетничаю, вообще-то за пятьдесят, просто захотелось использовать образ из песни Умки), как и все остальные, что танцевали. Молодежь почему-то вообще не танцевала, она предпочитала шары гонять. Они слишком много стесняются, у них слишком много зажимов, а стресс можно стряхнуть только через тело.

Меня назвали, определили профессиональной танцовщицей — в качестве комплимента, но мне было приятно. Да, снова всплыли мои неслучившиеся танцы в этой жизни, спасибо, Рена за песни, спасибо, Илюха, за клавишные, товарищи из группы ВИА «Самолет». Спасибо мне за то, что я пошла на этот концерт. Совместный концерт поэта Давида Гранатова и замечательной уфимской группы. Столько поднялось мыслей и тем после этого вечера!

И любовалась, и восхищалась я не только собой. И это было приятно. В мире растут новые поэты, появляются новые артисты, и музыка. Но и мы что-то можем. Хотя бы свои мысли записать и поделиться с читателями.