Homo linguisticus, или язык под дилетантским соусом. Часть вторая

В пример можно привести сверхидею «исследований» Александра Драгункина, утверждавшего в одном из интервью, что «русский язык является прародителем всех языков» и «матрицей мироздания всех языков». Публичные квазифилологические рассуждения Михаила Задорнова также проникнуты политическим пафосом. Например, согласно Задорнову, английское слово pope произошло от русского «папа», а затем вернулось назад в виде слова «поп». «Ничего удивительного, – поясняет сатирик, – слово вернулось к нам с Запада, где торговать религией считалось в порядке вещей даже у римских пап». Также он толкует русское слово «любовь» как сокращение фразы «люди бога ведают» и делает на основании этой сентенции вывод о том, что английское love – это некая «усеченная» «любовь без бога». Подобные умозаключения, если кто-то способен принимать их всерьез (а, как показывает практика, такие люди находятся), формируют в сознании аудитории квазилингвистов образ врага, паразитируют на архаичной оппозиции «своего» и «чужого» пространства, имеющейся глубоко в бессознательном любого человека: чужому пространству, конечно же, принадлежит все негативное, все страшное и «бесчеловечное». Насаждение подобных ксенофобских идей неприемлемо в современном мире, с его отчетливыми тенденциями к глобализации. А чего стоят речи Задорнова и его соратников о том, что «официальная наука» будто бы нарочно принижает роль русского языка в истории, называя «проторусский» язык индоевропейским! Такие умозаключения отдают не то провинциальным шиком, не то комплексом неполноценности на уровне нации.

Еще одна опасность квазилингвистики таится в особой любви лингвистов-дилетантов к наблюдению за сходством иностранных географических названий (например, городов Вена, Рига, Киль) с русскими словами. Появление «русского» слова на карте другого государства (равно как и появление «иностранного» слова на карте России) может стать отличным поводом для всевозможных спекуляций вокруг истории. Мол, неспроста топонимы «Москва» и «Мексика» так сходны между собой: очевидно, предки современных русских когда-то заселяли Центральную Америку!

Давно стала анекдотом и история о некоем любителе словесности, ошеломленном сходством этнонима «этруски» со словосочетанием «это русские». Михаил Задорнов, кстати, тоже охотно использует эту модель, толкуя происхождение этнонима «сарматы». По его мнению, появление сарматов – это следствие смешения некоего (преимущественно состоящего из женщин!) племени «мати» (греки якобы потом стали называть их «амазонками») и племени «саров», название которых, в свою очередь, расшифровывается как «се арии».

К сожалению, подобные лингвистические изыскания, призванные доказать какие-либо масштабные исторические события, якобы имевшие место в прошлом, встречаются все чаще. Вообще же популярность сплетения сугубо научных доводов с любыми сверхидеями – тенденция весьма тревожная. Идеологизация науки неизбежно ведет к ее разрушению: примеров тому предостаточно. Так что апологеты квазилингвистических теорий незаметно подтачивают основы самой лингвистики, ведь засилье дилетантов в какой-либо сфере деятельности всегда приводит к расшатыванию строгих научных методов. А если дилетанты по совместительству являются также апологетами какой-либо сверхтеории или идеологии – то они представляют для науки реальную опасность.

Так что, несмотря на игровую природу, квазилингвистика несет в себе множество опасностей для социума. Единственная сила, которой ее можно победить, это знание – ясное, научное, объективное.

Поэтому каждый, кто сталкивается с очередным «этимологом от народа», «дешифровщиком древних текстов», «первооткрывателем всечеловеческого праязыка» (русского, разумеется, а вы как думали?), должен твердо понимать антинаучность его тезисов и хотя бы на минимальном уровне уметь отличать серьезные научные открытия от творческого и импровизационного переосмысления случайных языковых эффектов.

Наука вам в помощь!

Каким образом можно отделить действительно научные построения от антинаучных? Существует несколько простых принципов, позволяющих это сделать.

В первую очередь следует помнить, что главное свойство любого по-настоящему научного исследования – верифицируемость его результатов. Любая научная гипотеза или вывод в сфере лингвистики должны быть обоснованы, доказаны, объяснены через известные (или в редких случаях – только что открытые) системные языковые законы. Одно из ключевых свойств любого языка или языковой семьи – системность. В языках практически отсутствуют случайные трансмутации одного слова в другое, неожиданные и нерегулярные фонетические изменения и тому подобные явления, которые как раз и возбуждают неподдельный интерес дилетантов.

Квазилингвисты чрезвычайно любят сравнивать слова разных языков между собой, обнаруживая «ошеломляющее сходство» – как во внешнем облике слов, так и в их семантике. При этом любители обычно не уделяют внимания анализу причин такого увлекательного сходства, а выявленное совпадение само становится еще одним «доказательством» общей сверхтеории.

Предположим, автор разделяет идеи о том, что русский язык является мировым праязыком. Тогда, например, английский глагол to dream будет объявлен потомком русского «дремать». А если автор придерживается теории о том, что древние русичи путешествовали по необъятным просторам всего земного шара, – то подобие английского secret и русского «скрыть» будет считаться доказательством древнего пребывания русских на территории современной Англии.

Конечно, ни о какой регулярности, повторяемости, закономерности таких словесных перекличек не может быть и речи. В действительности единственным научным методом в данной сфере лингвистики является так называемый сравнительно-исторический метод, открытый еще на рубеже XVIII–XIX веков. Именно из этого времени (аккурат после открытия европейцами санскрита, литературного языка древней Индии) берет начало сравнительно-историческое языкознание. Уильям Джонс, валлийский востоковед и переводчик, первым обратил внимание на поразительное сходство структуры санскрита со структурой греческого и латинского языков, а его младший современник Франц Бопп предложил исследовать это сходство – то есть сходство самих грамматических показателей (окончаний), а не лексических корней.

До Джонса и его последователей любители словесности пытались искать сходство или родство между языками в точности так, как сегодня это делают квазилингвисты. Например, достаточно модной схемой было сопоставление текстов молитв на разных языках. Наличие в этих молитвах огромного количества греческих заимствований никого не смущало, равно как и тот факт, что сопоставлению подвергались языки, принадлежащие разным временным пластам и разным языковым семьям: иврит, золотая латынь, древнегреческий, современные романские языки. Причем сопоставлялась чаще всего именно лексика, а не грамматика, и такие «незначительные детальки» слова, как крошечный суффикс или нулевое окончание, не казались тогдашним знатокам чем-то существенным. Революция в лингвистике, произошедшая с открытием сравнительно-исторического метода, позволила увидеть действительно системные, регулярные взаимодействия языков, а также по-настоящему научно установить их родство и степень этого родства.

А вот квазилингвисты в своих штудиях, повторим, так и застыли на уровне XVII века, в том времени, когда философия всерьез рассуждала о наличии души у женщины, а медицина доказывала полезность кровопусканий и рекомендовала употребление мышьяка в лечебных целях.

Самый характерный признак лингвиста-любителя – отсутствие в его рассуждениях строгого метода, а также полное незнание принципов сравнительно-исторического языкознания. Например, не имея твердых знаний о так называемых «регулярных переходах» звуков одного языка в звуки другого в определенных условиях, дилетанты предпочитают заменять одни звуки другими произвольно или вовсе выбрасывать некоторые звуки из слова. Так, уже упоминавшийся Михаил Задорнов неожиданно связывает русское слово «кобыла» с фамилией модельера Кавалли, мотивируя это тем, что слово cavalli означает «рыцарь», «всадник». В действительности же, даже если представить, что русское слово «кобыла» каким-то образом было заимствовано итальянским языком, сопутствующего перехода [б] в [v] не могло быть в принципе, – нет ни одного примера русско-итальянского заимствования, в котором наблюдался бы подобный переход согласных.

Особенно вольно квазилингвисты обращаются с гласными: для них отчего-то особенное значение приобрел миф о том, что гласные звуки для этимологизации не важны. Отсюда и упоминавшаяся связь secret – «скрыт» и другие многочисленные примеры внезапных «совпадений»: то английское существительное clock оказывается производным от русского «колокол», то глагол to push выводят от русского «пшено». Над таким вольным отношением к гласным у «филологов» XVII века смеялся еще старик Вольтер. Что ж, не всех история учит.

Некоторые квазилингвисты мотивируют свое невнимание к гласным тем фактом, что в письменности некоторых народов гласные на письме не обозначались. Такой аргумент смешон по двум причинам. Во-первых, при сравнительном анализе языков следует изучать звуки, а не буквы (процент грамотного населения в любом древнем социуме исчезающе мал, народ же использует язык в первую очередь для устных коммуникаций, поэтому сравнивать следует звуки, а не внешний вид слова). Во-вторых, страшно представить, что будет, если подобную логику применить к языкам с иероглифической письменностью.

Вообще же «методы» лингвистов-дилетантов неисчислимы: здесь и попытки чтения русских текстов в трещинах камней, и многообразные интерпретации алфавита (в том числе поиск «русских рун»), и компаративные «исследования» слов из разных языков, и попытки «обратного прочтения» слов разных языков, и последовательное доказательство происхождения русского языка от арабского.

Вторым после игнорирования системности, главным признаком любых антинаучных «лингвистических учений» является предельная субъективность автора. Нестрогость методологии требует от квазилингвиста каждый раз выбирать, какая из возникших у него ассоциаций «наиболее верная», какая кажется ему более убедительной.

Вот в этой самой субъективности и кроется главное отличие квазинауки от реальной науки, главное отличие игры от исследования. Псевдоученый оперирует ничем не подтвержденным мнением, решает стоящие перед ним вопросы интуитивно. Он «творчески переосмысляет» слово – так, как подсказывает ему сердце. Более того, он искренне убежден, что и настоящий ученый поступает точно так же! Для лингвиста-дилетанта его деятельность есть творчество, а не строгая наука, и совсем не случайно многие из квазилингвистов по основной профессии – математики, физики, геологи, химики, инженеры, радиотехники. Обращаясь к языку, они убеждены, что на этом поле дозволено стихийное творчество, а не один только нудный сбор доказательств.

В редких публичных дискуссиях (например, в упомянутой передаче «Гордон Кихот», если, конечно, этот обмен репликами допустимо назвать дискуссией) квазилингвисты требуют от лингвистов возражать, высказывать «мнение» против «мнения». Это требование свидетельствует о неготовности признать, что существуют методы, позволяющие объективно исследовать язык, а не стоить интуитивные догадки, они хотят видеть в лингвистике веселую игру, но не строгую науку.

*  *  *

Отчего же расцвет дилетантизма в лингвистике пришелся именно на рубеж XX–XXI веков? Очевидно, свою роль сыграл и общий спад уровня гуманитарного образования, и характерный для кризисных исторических периодов интерес к самобытности народа, культурной памяти, попытки уловить саму суть народного мышления. Кроме того, очевидно, что имперский и равно ксенофобский душок теорий Задорнова, Чудинова и их товарищей востребован определенными слоями населения: теми же самыми, что склонны особенно замыкаться в «своем» пространстве и интуитивно ненавидеть и бояться всего «чужого». Эта аудитория испытывает смятение перед опасностями, которые таит мир. Уверенность в собственной исключительности, уникальной одухотворенности, особом пути русского народа создает иллюзию безопасности.

Еще одной серьезной причиной разгула квазилингвистики стало отсутствие – или, во всяком случае, малоизвестность – научно-популярных лингвистических изданий, написанных профессиональными филологами. Более-менее популярны лишь «Слово о словах» Льва Успенского и книга Михаила Панова «И все-таки она хорошая!» о русской орфографии. А ведь точная, настоящая лингвистика ничуть не менее увлекательна, чем квазилингвистика!

Более того, реальное, объективное развитие языка идет намного более остроумными и нетривиальными путями, чем те, которыми способна следовать фантазия очередного псевдолингвиста. Например, поистине удивительна общая этимология таких слов, как «целый» – «поцелуй» – «целительство». Родство этих слов открывает простор для философствования о загадочной русской душе. Не менее удивительны пути заимствований различных слов: ни одному любителю-лингвисту и невдомек, что русское существительное «хрип», скорее всего, было предком французского la grippe (привнесенное во французский язык с вернувшимися с войны солдатами Наполеона), а оно, в свою очередь, было вновь заимствовано русским языком и закрепилось в форме «грипп». Тщательные этнолингвистические исследования позволяют узнать доподлинные особенности менталитета различных народов. Например, в русском языке слово «время» происходит от праславянского корня *ver и родственно глаголу «вертеться», а в латыни tempus («время») является родственным глаголу tempere, что означает «тянуться». Эти свидетельства позволяют судить о специфике восприятия времени разными народами на момент появления данного слова в языке: славянам время представлялось мифологически-цикличным, а римлянам – линейным явлением.

А сколь увлекательным может быть исследование калек – структурных заимствований! Например, латинское слово objectus состоит из глагольного корня со значением «бросать» и приставки со значением «вперед». Внутренняя форма слова подразумевает, что некую вещь наблюдатель предпосылает, бросает вперед, дабы рассмотреть со всех сторон. В русском же языке присутствует слово «предмет», внутренняя форма которого полностью повторяет латинскую. Или, например, существует латинское слово musculus («мускул»): оно образовано от слова mus («мышь») путем добавления уменьшительного суффикса ul. «Мускул» в буквальном переводе – «мышка»: римлянам казалось, что при сокращении мускула под кожей плеча как бы бежит маленький грызун. В русском же языке есть слова «мышца» (суффикс «ьц» – вариант уменьшительно-ласкательного «ик») и «подмышка».

Любому, кто хоть как-то прикоснулся к настоящему языкознанию, очевидно, что профессиональная лингвистика – наука куда более увлекательная, чем убогие и лишенные настоящего полета фантазии изыскания квазилингвистов.

Но именно отсутствие у широких масс населения даже минимальных знаний о природе языков и их функционировании позволяет существовать различным мифотворцам от псевдолингвистики.

По ряду уже упоминавшихся причин конструктивный диалог с представителями многочисленных течений квазилингвистики невозможен: он, прошу прощения за невольный каламбур, будет происходить на разных языках. Переубеждать адептов подобных нелепых теорий бессмысленно, но можно препятствовать распространению порожденных ими ментальных вирусов путем, как это ни банально, просвещения, массового ликбеза. Хочется верить, что рано или поздно их идеи займут то место, которое принадлежит им по праву, и будут считаться не более чем одним из вариантов постмодернистской словесной игры и другого языкового мифотворчества; что и «новая хронология» Фоменко, и «исследования русских рун» Чудинова, и «народная этимология» Задорнова станут элементом современной городской культуры, интересным разве что фольклористам.