«Линия соприкосновения»: СВО из первых уст

«Лишь устроившись в Донецке, наутро поехал на самый краешек, в недавно освобождённый рабочий городок, вооружившись фотокамерой. Ловить нерв времени».

Евгений Журавли

Уже не помню, сколько книжек я прочитал о Великой Отечественной войне. Еще в школьные годы мы, поколение 60-х, почти наизусть знали книги: Валентина Катаева «Сын полка», «Василий Теркин» — Александра Твардовского, «Молодая гвардия» — Александра Фадеева, «Два капитана» Вениамина Каверина, «А зори здесь тихие» — Бориса Васильева, «Живые и мертвые» — Константина Симонова. Настоящим шедевром советской литературы стали книги Владимира Богомолова «Момент истины», «В августе сорок четвертого». Это рассказы о напряжённой работе группы особого отдела. Всего три человека — Павел Алёхин, Евгений Таманцев и Андрей Блинов — должны обеспечить безопасность армии. Отдельно мы восхищались Евгением Таманцевым, лихим и бесстрашный контрразведчиком, носящим прозвище Скорохват. Это он владеет уникальными приёмами, «качает маятник», «стреляет по-македонски», и в те советские годы был кумиром и объектом для подражания для всех мальчишек. Теперь таких людей называют супергероями.

Но вот уже четыре года прошло, как идет специальная военная операция на Донбассе, а книг про этот затяжной конфликт я, почему-то не видел и не читал. Подтолкнул случай. В Уфе с презентацией сборника своих рассказов «Линия соприкосновения» побывал калининградский писатель, поэт и журналист Евгения Журавли. Одно дело послушать автора, другое — прочитать книгу. В библиотеках города, к сожалению, не нашел.

Пришлось прочитать в интернете, жалко только, что книга не оцифрована, как приобрел «умную колонку», слушаю книги только в аудиозаписях.

И так, первое впечатление.

Книга о СВО, написанная без автоматных выстрелов, грома пушек и минометов, лязга танков. Так некоторые литературные критики охарактеризовали книгу «Линия соприкосновения». Соглашусь с ними, у Евгения Журавли, в отличие от традиционного изображения специальной военной операции, в книге нет боевых сцен. Автор на первый план выносит судьбы людей, их надежды и отчаяние, стремление к любви и жажду жизни.

Герои рассказов Евгения Журавли, как он сам отмечал на презентации, «женщины и мужчины, местные и с большой земли, старые и молодые, военные и гражданские, медики, блогеры, волонтёры, корреспонденты» — длинная галерея портретов. Именно мастерство автора, его желание переварить цепочку событий через свое сознание, через сознание читателя заставляют в каждом рассказе видеть яркую правду о событиях в зоне СВО.

Приведу небольшой сюжет из книги. Здесь Евгений, как волонтер посещает дом, что еще вчера находился как раз на линии соприкосновения. Всего несколько дней назад здесь хозяйничали украинцы, сейчас рабочий поселок полностью освобожден, российские войска ушли вперед, а в село зашли волонтеры.

…Типичная хата с парой маленьких комнат и просторной кухней. Бабуся указала Евгению на табурет перед клеёнчатым столом, приглашая сесть. У нее на днях умер дед. Окна побиты. В углу иконки. Полутьма. Света нет. Пока лето, ничего страшного.

«Хозяйка не торопясь поставила на стол тарелку с перцами, стакан и маленькую рюмку, — пишет Евгений. — Потом, кряхтя, достала из шкафа мутную громадную бутыль и налила подозрительной жидкости обоим по трети. Кажется, придётся помянуть деда. Страшновато. Как бы не травануться. Не хватало ещё интоксикации. Подтверждая мои мысли, она взяла рюмку, указала на стакан. Что ж. Кивнул, выдохнул, глотнул немного. Ишь, блин. Закашлялся. Крепость обычная, но больно смердячий самогон. Бабуля тоже лишь пригубила, перекрестившись. Поговорили за жизнь.

— Это почему у вас так? — спрашивает Евгений, — разглядев вдруг выбоины на потолке и стенах. Кухня оказалась постреляна изнутри. — Штурмовали, што ль?

— Нии. Они, захистники, у нас стоялы. Дуже вежливо всё, заботылись навить о нас. Я ж сама с Хмельницкаго и ось один, Петро, командыр их, высокый, ладный таке, видный чоловик. Он усё приговаривав: «Вы, мамо, справжняя украинка, не таки як тутошнии щуры, — она внимательно посмотрела на меня, поправила платок и продолжила: — Петро дуже гарный був. Справжний лыцарь. Прям подивлюся на нёго — ну точно як козак Мамай. Тильки бандуры не выстачает. Але гитара була. А дид плеснет горилки, да як ёму крыкне: «Эй, козак Мамай, мене не замай!».

С улыбкой всплеснула руками, сокрушённо покачала головой.

— Ось однажды прийшов Петро, да говорив: «Доведёться нам видступити». Отступать це. И говоривши — давайте тож збирайте вещи, витправим вас до Днипропетровска. Мы с дедом переглянулысь — ну куды мы поидем? Тута хата своя, а там що? А Петро расстроився: ну як, говоривши, вы тут залишитесь, то бишь останетысь? Русские прийдут, всих убьють и вас не пожалеють. Стал нас уговаривати. Ну, мы подумав-подумавши усё одно ришилы остатися. Ни, говорым иму, не поидем никуды.

— Ох, он и осерчав! Сброю направив, кричати стал: «Сепары, ждуны! Я ж добре до вас, а вы пидманулы». И казал, що попомните ще, всё одно погинете, русские всих убивати будуть, особливо вас. Подняв сброю — и ось автоматом расстреляв нам тута: батареи, стёкла, меблю. И ушёв.

Дид мене тогда казал: „Ховаемся, бабко, в пидвал, зараз танками дома расстриливать будуть“. Я ему: „Навищо нас расстрелювати?“ А дед: „Що я хохлов не знаю? Я сам хохол“».

Действительно, как только войска ВСУ покинули городок, он подвергся с их стороны массовому расстрелу из танков и дальнобойных орудий, особо наводчики целились по многоэтажным домам, а хату стариков лишь потрепало осколками. В этом небольшом отрывке автор, ярко и достоверно, указал сущность украинских неонацистов. То есть, когда их кормили, поили, топили для них баню, дед с бабкой были для них свои. А как только отказались с ними отступать, автоматом по стенам! А потом танками по домам! Что не съем, то понадкусываю, — эта украинская пословица точно отражает их политику выжженной земли. Отступая, они стараются нанести как можно больший урон на оставляемой территории, уничтожая дома, объекты соцкультбыта — школы, больницы, дома культуры, источники воды и тепла.

А вот Евгений описывает встречу с еще одной старухой, у которой сын служит в рядах ВСУ. Он долго уговаривает и ценой немалых усилий устраивает ей разговор с сыном. Она долго отказывается, потом, наконец, поговорив, отдаёт спутниковый телефон: «Не заставляйте меня снова с ним разговаривать. Его интересуют только документы на дом».

— В человеке сокрыто тёмное, — делает вывод Евгений Журавли. — Иногда получается это загасить, но, как только появляется безнаказанность, всесилие тут как тут. И уже другие вопросы. Трудно быть богом, как говорится.

Сама же война, по признанию автора, идёт вовсе не между национальностями. У Евгения в книге луганчане разговаривают диалектно, а украинцы — порой чисто русскоговорящие. Война идёт, разумеется, с озверевшим фашистским киевским режимом, кто бы спорил.

Примечательно, что в книге Евгений Вячеславович не ставит цель, как можно больше опорочить украинских солдат, приводит о них и положительные отзывы. Вот, например, диалог русских бойцов в землянке.

— Парни, слышали историю? — влезает боец с позывным Шива. — Десять дней наш трёхсотый лежал вперемежку с укроповскими. И там тоже оказался живой один. Так вот, они перевязывали друг друга. Наш так и выжил. Тот, хохол, умер. Десять дней парень снег ел, пока наши снова не зашли.

Другой СВОшник Витёк рассказывает, как однажды натурально обделался на задании. Получил задание, вытащить двухсотого. Документы важные при нем. И ползти было страшно, на верную смерть шел, пули прям рядом вжикают, дополз почти, тут увидел противника с направленным на него автоматом, метрах в двадцати.

— Прям по ногам потекло, ну всё, думаю хана, — без стыда признается Витек. — А тот давай строчить, но почему-то не попадает. Не сразу понял, что противник поверх стреляет, только шум создаёт, да ещё рукой показывает, типа «забирай своего и вали». Так и вынес.

— Про эту войну лучше истории и не придумаешь, — тихо говорит кто-то из темноты.

Да, такое встречается редко. А вот случаев жестокости, со стороны украинских нацистов сколько угодно. Вот ребята отбили у ВСУшников бензоколонку, сама автозаправка сильно постреляна, валяются боеприпасы всякие, разбиты стёкла, груды вещей и бумаг по полу, рядом в канаве брошенная БМД с перебитой гусеницей.

«Тела казнённых российских солдат лежали в топливных ёмкостях — со связанными руками, наполовину утопленные, они смотрели на меня с трёхметровой глубины, когда открывал большой квадратный люк и ловил свет, чтобы хорошо навести камеру, — пишет Евгений. —  Могу описать — руки связаны в локтях скотчем, к груди одного из тел примотан лист бумаги. Мужчины. Лежат на спине. На головах чёрные пакеты, завязаны на шее, но лица открыты. Получается, перед смертью им лица открыли, наверное, убийца хотел в глаза смотреть».

Вот вам и женевская конвенция. «Коневская женевция», так называют ее наши ребята, когда находят тела расстрелянных и замученных в украинских пыточных пленных русских солдат.

Вот офицер комендатуры показывает в отбитом ангаре электрический стул с украинским трезубом на спинке, а Евгений спрашивает, зачем на сиденье вырез, как на стульчаке. «Двести двадцать когда даёшь, из человека всё исходит, — пояснил офицер. — Хрупок человеческий материал».

И такие вот картинки с натуры как ничто иное ожесточают наших ребят.

— Я в плен не буду брать. П......, они и есть п......, — говорит боец с позывным Тюмень. — А чё их жалеть? Они нас жалеют?

— Никто и не жалеет. В бою. Но если уже не представляет угрозы, зачем? — настаивает Ваня. Поджарый, щетинистый и черноглазый, почти не виден из темноты.

— А мне вот жалко. Те же русские, просто легли под п....., — вступает, прожёвывая шоколадную плитку, Шахид. Он вовсе не шахид и вообще не мусульманин, погоняло по случаю.

— Значит, не русские, — хмуро усмехается Ваня.

Война войной, но в каждом бойце в душе теплиться, что-то человечное. Как талисманы они носят у сердца письма своих детей, родных и близких, рядом с автоматными магазинами у многих прикреплены к бронежилетам детские игрушки, привезенные из отпусков. Вот обветренный всеми войнами  командир штурмового отряда, что-то рисует на запотевшем стекле. То ли цветочек, то ли солнышко. Увидев, что за ним наблюдают, смутившись быстро стер.

Но война ожесточает не только тех, кто каждый день смотрит смерти в лицо. Например, Евгений пишет, как, развлекается местная детвора — ссыпают порох из патронов на листок, складывают его, туго сворачивают в трубочку, оставив краешек бумаги для фитиля, получается петарда. Её впихивают в рот лягушке, поджигают, убегают. Тугой хлопок, лягушка в клочья. Какое время, такие и игрушки.

— Я рассердился, конечно, плохих слов наговорил детворе, — пишет Евгений, — отобрал, что мог. Не уверен, что подействовало. Вспомнил ещё что-то. Ведь сами такими были. Кто не ощущал в детстве какое-то запретное познание границ жизни через мучение другого? Отрывать крылышки мухе и смотреть. Потом — по одной — ножки. Потом…

Он вспоминает один случай из своего детства:

— Помню, залип на муравейник, часа два смотрел, как ловко они свой быт улаживают. Пару дней прошло, что-то крутилось в голове, не давало покоя. Пошёл, обложил ветками по кругу, поджёг. Смотрел на агонию. И мелькнуло какое-то злорадное удовлетворение. Но вдруг испугался своих чувств, распинал дымящиеся остатки, убежал. Никому не рассказывал до сих пор.

…В общем, книга «Линия соприкосновения» захватывает с первых строк своей правдивостью и откровенностью, оторваться потом уже невозможно. Недаром издание было отмечено в коротких списках федеральных премий, а «Литературная газета» в апреле 2025 года назвала ее «недооцененной и на данный момент лучшей книгой об СВО». Совсем недавно, уже в текущем 2026-м году, сборник вошел в финал престижных российских литературных премий «Главкнига» и «Слово». В общем, советую прочитать. А библиотекам приобрести и активно рекомендовать своим читателям.