Под серебристой кистью волшебницы-луны

«Я рожден, чтоб целый мир был зритель»

Когда в 1879 г. мастер поставил свою картину «Лунная ночь на Днепре», выставочный зал не вмещал публики. Образовалась очередь, и экипажи посетителей тянулись по всей Морской улице. Даже художники терялись, не понимая, как у него была написана луна. Казалось, она светила своим настоящим блеском.

А годом ранее полотна Куинджи экспонировались на Всемирной выставке в Париже. Оригинальные произведения, особенно «Украинская ночь» с ее деревенской сюжетикой вызвала восторги французской публики и прессы. «Господин Куинджи, – писал Э. Дюранти, – бесспорно, самый любопытный, самый интересный между молодыми русскими живописцами…». Все восхищались необыкновенной поэтичностью и величавостью ночного пейзажа, озаренного изумрудным светом. Странно звенящая тишина завораживала:

Остановись. Смотри – в молчанье

Проходит ночь к земным лугам.

Как льется лунное сиянье

К твоим раскинутым рукам.

Суждения французских критиков дают возможность понять, какое прочное место занял Куинджи в мировом искусстве.

Жизнь художника полна загадок, начиная с даты его рождения. Все имеющиеся документы противоречивы. В Центральном государственном историческом архиве в «деле Куинджи» хранятся три паспорта с разными датами рождения: 1841, 1842, 1843 годы… Наиболее вероятным представляется все же 1842 год – к такому выводу склоняют побочные документы, в разное время выданные управой города Мариуполя, в котором он родился, советом Академии и другими учреждениями.

Нет сомнений, что будущий художник появился в семье грека-сапожника. В метрике Куинджи значится под фамилией Еменджи. Обе эти фамилии турецкого происхождения. Но Архип Иванович считал себя русским, предками своими называл греков, которые со времен античности населяли Причерноморское побережье, а затем и горно-степные районы Крыма.

Пастушок из Мариуполя 

Глубокую тайну хранит сиротское детство художника. Он был закрытым человеком и никогда не любил высказываться о себе, вспоминать трудности. В трехлетнем возрасте Архип остался без родителей и воспитывался попеременно у брата и сестры умершего Ивана Христофоровича. Мальчику не удалось получить регулярного образования, и к десяти годам неполный курс наук был окончен, вернее прекращен. В городской школе он слегка освоил азы, с трудом писал буквы… Зато постоянно рисовал.

1855 год явился рубежом, когда тяготение Архипа к рисованию явно усилилось. Знакомый хлеботорговец посоветовал тринадцатилетнему подростку отправиться в Крым к знаменитому Ивану Айвазовскому и на всякий случай дал ему рекомендательные письма к феодосийскому мастеру и его ученику Адольфу Фесслеру. По всей видимости, начальные уроки живописной грамоты Куинджи получил у Фесслера, но не удовлетворенный обучением, вскоре возвратился в Мариуполь.

Из семейных рассказов стало известно, что начинающий художник зарабатывал на жизнь ретушером в фотоателье своего старшего брата. Далее следы биографии Куинджи теряются. Известно лишь, что, переселившись в Одессу, он несколько лет работал ретушером, благо профессия была приобретена.

В Петербург Архип Иванович прибыл, вероятно, после 1866 года с надеждой поступить в Академию художеств. В период подготовки к экзаменам на звание художника, он устраивается на работу в фотоателье. Николай Рерих вспоминал впоследствии слова учителя: «Когда я служил ретушером, работа продолжалась от десяти до шести, но зато все утро от четырех до десяти было в моем распоряжении». В фотографии в то время работали И. Крамской и В. Васнецов. С ними, а также с И. Репиным, М. Антокольским и В. Маковским молодой Куинджи познакомился в конце 1860-х годов, когда стал вольноприходящим учеником Академии художеств.

В ряду лучших пейзажистов 

Будущие передвижники во многом определили его художественные интересы. Искусство живописца из Мариуполя развивалось волнами, которые накатывались то стремительно, то замедляя свой бег. Первое увлечение пейзажем проходило под влиянием марин Айвазовского. В 1870-х годах появились поэтичные пейзажи Саврасова, указывающие новый путь в развитии этого жанра.

К этому времени и относится реалистическая работа молодого Куинджи «Осенняя распутица». Автор ее превосходно изобразил дождливое небо в легких тоновых переливах серого цвета, погрузил в воздушную среду необъятные горизонты, в туманном месиве которых наметил тающие очертания хат и цепочку тянущегося обоза.

В 1873 году появились пейзажи – «Ладожское озеро» и «На острове Валааме», оказавшиеся на перепутье реалистического восприятия природы и некоторого влияния романтико-академической стилистики. Часто посещая Валаам, любимое место петербургских художников, Куинджи вдохновляется его северным ландшафтом, и пишет картину, вызвавшую восторг у Репина и Крамского. «Остров Валаам» привлек внимание и Павла Третьякова, который приобрел это полотно для своей галереи. Здесь было очевидно, что мастерство Куинджи достигло живописного уровня лучших пейзажистов его времени.

Искусство «впечатления» 

Едва переступив порог своего тридцатилетия, он впервые выехал за границу. В Германии посетил Дюссельдорф, Берлин, Кельн… Основной целью этой поездки было изучение старых мастеров, особенно роскошно представленных в мюнхенской Пинакотеке. Как ни странно, французское искусство не произвело впечатления на петербургского паломника: показалось поверхностным, салонным.

Вернувшись домой, Куинджи укрепился в мысли о том, что для русского художника ценны родные мотивы. И он безотлагательно заканчивает начатую ранее «Забытую деревню», в которой все «уныло так, что хватает за сердце». Он сумел затронуть больные струны совести современников, с волнением откликающихся на социальную несправедливость. Эта картина со всей смелостью влилась в обличительную тематику передвижников.

В 1875 году Архип Иванович совершает еще одну поездку за границу. В Париже он видится с Репиным, делится своими впечатлениями. Главным предметом смущения оказались в то время импрессионисты с их тончайшей игрой цвета, таинственностью туманного марева, причудливостью теней… И по приезде из Франции художник попытался освоить световоздушную среду так, как позволяла ему русская традиция.

Он пишет «Север» и «Днепр утром» – первые импрессионистские «пробы пера». Они свидетельствовали о том, что Куинджи больше не удовлетворяют достигнутые успехи, и он желает выйти к иному пейзажному образу.

Конечно, живописный язык «Севера» пока нельзя назвать реформаторским. Однако здесь мастер добивается цветовой вибрации воздушной среды, достигая этого полутонами, завуалированной нюансировкой бледного розового и перламутрового цветов.

И струятся безмолвные краски 

Испытав себя в реалистическом творчестве, Куинджи вышел к неоромантизму с его пафосом личной воли, отрицанием обыденности и тягой к фантастике. Самым важным открытием художника, определившим новую фазу его искусства, стал романтический образ, начатый картиной «Украинская ночь» (1876 г.). Вскоре последовали «Березовая роща», «Лунная ночь на Днепре» и много этюдов, предвосхитивших его богатую пластическую манеру последующих десятилетий.

В «Украинской ночи» прослеживаются народные корни куинджиевского миросозерцания. Незамысловатый мотив хутора, замершего в тихом ночном сне, типичен и характерен для Украины. «Украинская ночь» сменила прежние идеалы художника, проникнутого сознанием национальной красоты. Обличение действительности больше в его творчестве не возобновлялось. Это означало, что он начинает расходиться с мировоззрением передвижников.

В 1879 году состоялась VII выставка Товарищества передвижников, ставшая для Архипа Ивановича «урожайной». Здесь он экспонирует «После дождя» и ставшую знаменитой «Березовую рощу». Реакция художников и зрителей была единодушной. Куинджи удивил всех необычайностью «Березовой рощи». Радостно-томительный солнечный день запечатлен на полотне в чистых, звучных красках, блеск которых достигнут светоцветовым контрастом. Мажорность колориту придает все пронизывающий зеленый цвет, проникающий в голубизну неба, в белизну березовых стволов и синеву ручья…

Для Куинджи это была последняя передвижная, после чего он вышел из Товарищества и некоторое время выставлялся самостоятельно – случай не частый в тогдашней художественной жизни. Дело в том, что Архип Иванович раньше других мастеров исчерпал передвижническое направление. Он вынужден был изменить ему, пытаясь обрести ту форму творческой свободы, которая способствовала бы проявлению его таланта.

Мастер лунного света 

Как живописец он развивался стремительно. Еще пять лет назад Куинджи не мог освободиться от глянцованного академического письма. Теперь же, преодолев этот барьер, он обратился к естественному натурному видению.

В то время как на Всемирной выставке в Париже критики отмечали в его «Украинской ночи», «Забытой деревне» и «Острове Валааме» национальную самобытность, необычную и оригинальную пластику, невиданную во Франции, в России на VII передвижной выставке любители и знатоки поражались цветовым эффектом «Вечера», «Лунной ночи на Днепре» и «Березовой рощи».

В иллюзии лунного света Куинджи пошел дальше всех, даже Айвазовского. Михаил Нестеров вспоминал о своем впечатлении от «Украинской ночи»: «Совершенно я растерялся, был восхищен до истомы, до какого-то забвения всего живущего. И что это было за волшебное зрелище!..»

В этот период исканий мастер «лунного свечения» пользуется яркой палитрой, основанной на системе дополнительных цветов. Крамской говорил: «У нас в России, в отделе пейзажа никто не различал в такой мере, как он, какие цвета дополняют и усиливают друг друга». В совершенстве зная гармонию цветов, Архип Иванович обладал еще и особой чувствительностью глаза к тонким нюансам тонов. Прибор для измерения колористической «зоркости» показал, что «Куинджи побивал рекорд в чувствительности до идеальных точностей».

Невиданный триумф художника порождал завистников, распространявших о нем нелепые слухи. Эту нездоровую атмосферу уловил П. Чистяков: «Все пейзажисты говорят, что эффект Куинджи – дело нехитрое. А сами сделать его не могут».

Романтическое искусство художника было непонятно коллегам, вызывало недоумение даже у доброжелателей, не готовых воспринять его новаторство. Крамской признавался: «Что-то в его принципах и колорите есть для меня совершенно недоступное. Еще его “Лес” я могу понять, но заходящее солнце на избушках решительно выше моего понимания. Я совершенный дурак перед этой картиной».

«Не показываться, чтоб не осмеяли» 

Искусство мастера создавало впечатление одиночества. Ему еще долго предстояло томиться в ожидании поддержки. Она пришла в начале ХХ века вместе с творчеством его учеников.

Возможно, это непонимание отчасти послужило причиной ухода художника от активной творческой жизни, тридцатилетнего затворничества в стенах мастерской. Может быть, разгадка столь долгого «молчания» кроется в его собственных словах, приведенных в «Воспоминаниях о передвижниках» автором книги, директором передвижных выставок Яковом Минченковым. «Художнику надо выступать на выставках, пока у него, как у певца, голос есть. А как только голос спадет, надо уходить, не показываться, чтобы не осмеяли. Вот я стал Архипом Ивановичем, всем известным, ну, это хорошо, а потом увидел, что больше так не сумею сделать, что голос стал как будто спадать. Вот и скажут: был Куинджи, и не стало Куинджи! Так вот я хочу, чтобы навсегда остался один Куинджи».

Когда слава Архипа Ивановича поднялась до зенита, когда все ему аплодировали, как большому артисту, он вышел на сцену, раскланялся перед публикой и скрылся за кулисами, чтоб никогда больше не выступать. И это в 37 лет!

«Писать – это другое дело, – говорил он своему собеседнику, – я всегда буду писать. Ведь я же художник, без этого нельзя. Я могу думать только с кистью в руке, и куда я дену то, что стоит передо мной в воображении? Куда я от него уйду? Оно же мне не дает жить и спать, пока не изложу его на холсте».

Картиной «Днепр» художник завершил импрессионистские искания. Надо отметить, что в 1880-х годах его творчество лишь пересеклось с импрессионизмом, но не сомкнулось, как это было у К. Коровина и И. Грабаря.

Люблю мою грезу далекую

По-прежнему он продолжает путь в романтическом направлении, пытаясь достичь черты свершений. Новые мотивы и образы декоративного письма взволновали мысль мастера, и труженица-кисть, чутко следуя его советам, растворилась в «цветной тональности» полотен. Реального эффекта заснеженного леса, пушистых сугробов ему удалось достичь через пленэрное освоение природы. Ее декоративные превращения остались на полотнах сказочным образом зимы: «Пятна лунного света в лесу. Зима», «Солнечные пятна на инее», «Пятна света на крышах хат»…

Куинджи увлекали и горы, притягивающие его внимание недоступностью, как и загадочный свет луны. Ее бирюзовое свечение на белой вершине снежных гор рассматривалось, как знак далекого и недостижимого мира («Эльбрус. Лунная ночь»). Освоение небесного пространства он продолжил серией пейзажей с раскаленным солнцем, завершившейся большим панно «Красный закат».

И вот – «Ночное» (1905–1908), «прощальное» произведение Куинджи, в котором воплотились воспоминания его детства и пристрастия к созерцанию неба. Как много сходства у автора этой композиции с образом мечтателя корейского поэта XVII века Ли Хвана:

Укрыться б мне в шатре тумана,

Дружить бы с ветром и луной…

Элегическое настроение пейзажа усиливают минорно звучащие бледные краски горизонта, томительно светящаяся гладь реки… Не к этой ли картине Галина Кузнецова написала поэтическую иллюстрацию, в которой выражает ностальгически-прекрасные чувства благодарности природе:

За все, что дышит, светит, манит,

Томит тревожною тщетой,

Все, что сиять не перестанет,

Когда я стану пустотой.

«Какое сердце биться перестало…»

Куинджи давно решил никому не показывать свои работы – выставка их могла быть только посмертной. Он вел свободную, созерцательную жизнь. Слабостью Куинджи была любовь к птицам. Ежедневно, в 12 часов, когда ударяла пушка Петропавловской крепости, казалось, все птицы города слетались на крышу его дома. Сюда выходил Архип Иванович с разным зерном и кормил их. Подбирал больных и замерзших воробьев, галок, ворон, обогревал в комнате, лечил и ухаживал за ними.

Иногда приходил к В. Маковскому на музыкальные вечера, посещал выставки. Несмотря на выход из Товарищества, сохранял связи с общественной жизнью и по-прежнему дружил с некоторыми передвижниками. 50-летнему мастеру было присвоено звание академика, а в 1895 г. он стал руководителем пейзажной мастерской. Ученики обожали своего наставника. В нем привлекало все – необыкновенный ум, сила таланта, завидная внешность. Вот он, словно живой, сходит к нам со страниц «Воспоминаний» Минченкова: «Коренастый, крепкая фигура, развалистая походка, грудь вперед, голова Зевса олимпийского: длинные, слегка вьющиеся волосы и пышная борода, орлиный нос, уверенность и твердость во взоре…».

В жизни художника, человека практичного и изобретательного, состоялась еще одна карьера – денежная. Накопив большой опыт купли-продажи картин, недвижимости, он сумел разбогатеть, и стал меценатом, помогающим студентам-«академикам»: талантливых высылал за границу, больных – на лечение и курорты. По завещанию его полумиллионный капитал переходил Обществу художников (именовавшемуся потом Куинджиевским) для оказания им всяческой помощи. Кроме того, своему «художественному братству» он оставил богатое наследие – около пятисот живописных и трехсот графических работ.

Художник умер от тяжелой сердечной болезни в присутствии учеников, которых вызвал для летней художественной практики. Проститься с ним пришло много незнакомых людей, получавших от него помощь, что никому не было известно. А над домом кружились осиротевшие птицы…

С именем великого мастера в художественный мир вошли его ученики и последователи: Николай Рерих, Константин Богаевский, Вильгельм Пурвит, Аркадий Рылов, Николай Крымов… Для них искусство учителя стало связью времен, живым наследием романтизма, возникшего задолго до его открытого выступления на сцене новой эпохи.

…Время уходит – шедевры остаются. Наследие Куинджи живет долго, восхищая нас своими романтическими идеалами. И сколько бы ни длилась жизнь романтизма, он будет «вспоминать» Куинджи, возвышенное искусство этого певца красоты, отражавшего мир, как некий волшебный дворец природы.