Семейные истории Иришки Кожевниковой. Часть пятая

КАРТИНКА ИЗ ДЕТСТВА. Сегодня у нас дома с утра зашторены окна, на кухне суетятся мама и бабуся — готовят угощение. Начинаются звонки в дверь, я бегу открывать. Один за другим приходят старики и старушки. Их уже человек десять, а то и пятнадцать! Говорят тихо, вполголоса. Старушки в чёрных платках и длинных чёрных сарафанах. Ого, так и моя бабуся сегодня тоже чёрный платок надела! И не завязала его, а булавкой прямо под подбородком заколола. И старики все необычные, бородатые. Они раздеваются, крестятся, о чем-то переговариваются. После этого закрываются в зале. Я решила подсмотреть в дверную щёлку: на серванте иконы расставлены, тонкие восковые свечи горят, а они молятся. И так несколько часов подряд! Потом выходят, снова крестятся и идут на кухню. А там уже на столе стоит всякое угощение — пироги, кисель, конфеты.

Это всё потому, что бабуся верит в Бога. И у нас в квартире иногда проходят моления. А мои родители, как папа объясняет — атеисты, — хотя их в детстве крестили, так уж было принято. Оказывается, и нас с братом крестили, когда мы совсем маленькими были. Мы, конечно, это не помним.

У папы есть страшная с виду книжка «Отцы тьмы» (на черной обложке — бледные руки с перстнем, в них — крест на цепочке). В книжке собраны всякие жуткие истории: про жестоких церковников, про безжалостную инквизицию, про казнь на костре Жанны д’Арк и про то, как Робин Гуд смеялся над жадными и злыми священниками.

Может, строгие старики и молчаливые старухи тоже что-то замышляют? В «Пионерской правде» написано, что в семьях верующих детей принуждают молиться, носить крестик и не пускают в школу. Ужас! Как бы бабуся не заставила меня это делать. Иногда она то ли в шутку, то ли всерьёз спрашивает, когда же я буду учиться молиться… А мама строго-настрого запрещает рассказывать о молениях в школе!

Иногда я думаю о том, что именно страх, вызываемый домашними молениями, их закрытостью и секретностью, помешал мне в детстве изучить старославянский язык, которым были написаны бабусины книги — Псалтырь, Скитское покаяние, часослов, каноник. Мы с моими ровесниками были продуктами советской системы образования, воспитавшей нас атеистами. При этом в младенчестве меня крестили — разумеется, по настоянию бабушек. Делали это по старообрядческому канону прямо у нас в квартире, в большом корыте — это таинство у старообрядцев можно было проводить дома.

Нам, жившим вместе с бабусей внукам, были хорошо известны религиозные праздники — Рождество Христово, Сретение, Пасха, Благовещение, Вознесение, Троица. Мне особенно нравился праздник Благовещения, про который бабуся всегда говорила: «Птица гнезда не вьет, девица косы не плетёт» — полный запрет на домашнюю работу, можно даже растрепавшиеся косички не приводить в порядок, никто не отругает! Знаком нам был и постный стол — мучные кисели с мёдом, дрожжевые оладьи на воде, винегрет, картофельный суп с луком, — всем этим нас кормила бабуся во время многочисленных постов, пока родители были на работе*.

*Историческая справка. Старовер не курил, не пил вина, а в Сибири и чай пили лишь из трав и кореньев, строго соблюдали посты и моральные уставы, и лишь в одном не знал воздержания — в работе. Это был тот же человек, что и рядом с ним в обычной православной деревне, и все же далеко не тот: по-другому живущий и верующий, по-другому смотрящий на мир — все основательно, весомо, тяжеловато. … Со временем он выделился в особый тип русского человека, который вопреки всем бедам и обстоятельствам, упрямо хранил в себе каждую косточку и каждый звук старой национальной фигуры, в тип, несущий живое воспоминание о той поре, когда человек мог быть крепостью, а не лавкой, торгующей вразнос.

Распутин В. Г. Смысл давнего прошлого// Россия: дни и времена (Публицистика). Иркутск, 1993.

Вообще я на удивление мало расспрашивала бабусю о ее детстве и молодости. Разве не логично было это сделать будущему историку? Осталась лишь рассыпанная мозаика воспоминаний, выхватывающих отдельные моменты ее жизни. Кузнец, которого маленькие сестрички Лукины просили выковать им колечки; болезнь матери, сопровождавшаяся тяжелыми кровотечениями; изнурительный крестьянский труд. При этом бабуся всегда говорила: «Работа лечит». Она и сама всегда была в трудах, и меня привлекала — если не помогать, то хотя бы присмотреться. В традиционном обществе искусство кулинарии, кстати сказать, осваивали именно таким образом –«насматривая», как готовят опытные хозяйки. Неудивительно, что в моей памяти запечатлелись, как на кинопленке, отдельные кадры из детства: бабуся месит и раскатывает тесто, раскладывает на нем подсолённые и подперченные звенья палтуса или предварительно запаренную кипятком сушеную малину, формирует открытый или закрытый пирог, выпекает его в духовом шкафу, проверяя лучинкой на готовность.

Закончив дела на кухне — будь то приготовление пирогов, щей, тончайшей яичной лапши, ленивых вареников или чего-то еще, бабуся, полежав минут десять на своем маленьком диванчике, бралась за другую работу. Она с изумительной ловкостью пряла куделью — новорожденная шерстяная нитка быстро обвивала танцующее веретено; легко звеня спицами, вязала носки для многочисленных внуков и правнуков; водрузив на стол швейную машинку «Подольск», крутила ручку, являя свету тряпичные сумки (аналог современных шопперов), прихватки, фартуки. Короткая передышка — и вот уже бабуся, надев очки, пишет письма родственникам: Орджоникидзе, Нижний Тагил, Сарапул, Аркуль, Киров, село Воскресенское — география переписки широкая!

Отдельная тема – это рачительность Агафьи Дмитриевны, воспитанная годами лишений. Жизнь приучила ее бережно и экономно расходовать все, от воды до продуктов. Помню, в советское время, до появления счетчиков, бабуся всегда говорила нам, внукам, щедро лившим воду при мытье посуды:

«Вам бы эту воду в ведрах домой принести, да потом грязную на улицу вынести – узнали бы, чего она стоит».

А уж ее искусством «по амбару помести, по сусекам поскрести» и сделать вкуснейшее печенье из всего, что осталось в холодильнике и в кладовке, восхищались не только дети и внуки, но и наши друзья, с удовольствием чаевничавшие у нас в гостях. Еще в советское время Агафья Дмитриевна практиковала раздельный сбор мусора. Тогда во дворах стояли контейнеры для пищевых отходов, куда перемещались все овощные очистки, сухари и тому подобное – ни одна крошка хлеба не пропадала и не была выброшена. Бумага и картон бережно складывались и сдавались в макулатуру, стеклянные и пластиковые банки отмывались и перемещались в кладовку, где служили для хранения бакалеи – запасов круп, вермишели, сухофруктов и прочих нужных в хозяйстве вещей. Даже арбузные и дынные семечки бережно промывались, высушивались и служили зимой кормом для воробьев и синиц. Птичья столовая – кормушка – постоянно висела за кухонным окном.

При этом характера бабуся была бескомпромиссного, всегда чётко знала, кто чем должен заниматься. Родители – работать, дети – учиться, она – смотреть за домом. Просмотр телевизора и чтение художественных книг, с ее точки зрения, было пустым времяпровождением. Сама же бабуся любила читать полезные вещи, например, журналы – «Здоровье», «Работницу». Постепенно, начитавшись статей по медицине, она стала обнаруживать у себя, как герой юмористической повести Джерома К. Джерома «Трое в лодке, не считая собаки», признаки всех известных болезней. Мама подумала и отказалась от журнала «Здоровье», выписав «Семью и школу».

Агафья Дмитриевна из-за мучивших её мигреней в возрасте пятидесяти лет, еще до официального выхода на пенсию, перестала работать (последняя её должность — кладовщица на Уфимском моторном заводе). Занималась домашним хозяйством, заботой о семье, воспитанием внуков, поддерживала связи — была тем центром, к которому стремились многочисленные родственники.

Для меня всегда удивительным было то, что после пережитых лишений и тягот моя бабуся продолжала едва ли не боготворить вождя мирового пролетариата — Ленина. Портрет Ильича в кепке, с характерным прищуром, стоял за стеклянной дверцей кухонного буфета. В юности, во время учёбы на историческом факультете, я как-то спросила бабусю, зачем ей этот, с позволения сказать, образ, из-за которого вся ее жизнь превратилась в борьбу за выживание и существование. На это бабуся мне ответила, погладив рукой фотографию: «Ленин — хороший».

Пришла пора на некоторое время отвлечься от одной из главных героинь моих историй, вернуться к семье Лукиных и узнать, что в ней происходило в обозначенный нами хронологический период.