Петербургский литературный дневник. Часть вторая

В СПбГУ я посещала вольным слушателем лекции магистров направления «Литературное мастерство», под руководством Андрея Аствацатурова (Аствацатуров А.А. (род. 7 июля 1969 г., Ленинград) — писатель, филолог. Директор Музея В. В. Набокова в СПбГУ). Помню первое посещение семинара «Практическая нарратология». Его вел писатель, известный узкому кругу петербургских литераторов. Знакомство со студентами, недавно вышедшими из ковидной дистанционки, он начал с вопроса:

— Есть те, кто поступил на платной основе? — Таковых не оказалось, и он облегченно вздохнул. — Это хорошо.

Мол, за деньги писательскому ремеслу не научишь, талант — не купишь. Мне хотелось поспорить. На эти же деньги писатель мог спокойно сидеть в провинции, выплачивая ипотеку. Но, так как я была чужой в этой группе, я не стала тратить академические часы на выяснение альтернативных вариантов судьбы.

Группа молодых писателей ожидаемо состояла из одного длинноволосого парня и десяти начитанных девушек. Парню с детства не давало покоя географическое соседство с родовым имением Толстого «Ясная Поляна», определившее в конечном итоге направление деятельности. У каждой из девушек был свой путь в литературу, нарратив которой строился вокруг фраз: усадьба Набокова, внук Станиславского, органистка Мариинского театра и т. д. Всех тех культурных мемов, на коммуникативном уровне которых мне никогда не приходилось существовать. Выбрав восточную литературу с ее средневековым религиозным мистицизмом, я ни разу не пожалела.

Параллельно, на философском факультете действовало независимое объединение поэтов. Его идеологом оказался историк из Нефтекамска, который, узнав о моем башкирском происхождении, с удивлением отметил, что впервые встречает земляков в СПбГУ. В кружок приходили люди самых разных возрастов и специальностей — от искусствоведов до медиков. Заседания проходили в два этапа: сначала доклад, затем обсуждение стихов. Особенно запомнилась исследовательница русской культуры, чей доклад о символистах Серебряного века сменился чтением религиозных стихов студентки. Та, отказываясь анализировать свое зашифрованное вдохновение, вызвала реплику пожилой дамы, с трогательным видом княжны из классического романа: «Ну, знаете, вы не можете эксплуатировать образ Христа так, как вам захочется!» Когда настала моя очередь, я, опасаясь обидеть тонкую натуру слушательницы, призналась: «В моих ранних стихах много матерной обиды на жизнь! Но это не талант пошлости Есенина, а скорее то, что легко разрушается тем, что сегодня надзирает из-за вашей спины». Возможно, сам Блок, не восхищавшийся даже стихами Ахматовой, и говоривший: «Поэт должен стоять перед Богом, а Ахматова всегда стоит перед мужчиной» (Одоевцева И. В. На берегах Невы / И. В. Одоевцева; — М.: АСТ: Астрель, 2012. — С. 375). Вот и я всегда представляла перед собой любимого, чей облик со временем подвергся моральной деградации.

Нередко мы пропускали мимо ушей очередное затянутое стихотворение, украшенное «античными вазами». А потом оно вдруг становилось финалистом поэтического конкурса, проводимого солидным петербургским журналом. Результаты у нашего творческого объединения, определенно, были.

Особенно мне запомнилась встреча с поэтом Тимофеем Животовским (Животовский Тимофей Иванович (род. 1 ноября 1967 г., Ленинград), — поэт, специалист по истории религий и искусству Древнего Востока). Участник семинаров ЛИТО Лейкина и Сосноры, он переносил собравшихся в литературное пространство 70-80-х годов. Самым удивительным было количество стихов (своих и чужих), которые он читал наизусть. Его речь, с подробной автобиографической памятью, казалась проявлением неврологической особенности, граничащей с риском кровоизлияния в мозг. Прощался он с нами, отказавшись от чая с пирогом и не оставив совместной фотографии. Но это был первый настоящий поэт, что называется «до костей», встреченный мной в Питере.

На Васильевском острове приходилось бывать в «Центре современной литературы и книги» на «Поэтических перекрестках» — месте пересечения изобразительного и поэтического искусства. Художники приносили картины, а поэты писали на них экспромты. Один из авторов проекта, при знакомстве рассказал, что у них есть художник из Сибая, и они устраивают конкурс стихов, посвященных, в том числе, и башкирскому краю.

Добралась я и до литературных студий при Доме Союза писателей. В поисках зала презентации нового номера местного альманаха попала к писателям — афганцам. Уйти не дали, думали, что стесняюсь, поэтому бегу. Усадили на стул, и снова стали серьезными. Думаю: «Ну, сейчас начнется, а-ля „Девятая рота“». Ан нет, ветеран боевых действий в свое время не побоялся изобразить «обратную сторону медали». А в соседнем кабинете сидел тридцатилетний автор рассказов об Отечественной войне, основанных на военных архивах. Ему сразу посоветовали избавиться от клише эффектного героизма; он согласно кивнул, но не избавился. Каждое 9 Мая его вместе со сборниками рассказов приглашают проводить уроки мужества

в школах. В эти дни он особенно нарасхват. Однажды на творческом вечере писателя некий старик выкрикнул из зала:

— Вы не имеете права писать о войне, на которой не были!

— Толстой тоже не был на войне, но битву с Наполеоном описал.

Почему-то никто не вспомнил, что Лев Толстой участвовал в сражениях на Кавказе, где и обрел мысли той высоты, какой обрел Болконский под небом Аустерлица.

К Александру Мазину я заглянула, чтобы поучаствовать в семинарах «Игры разума». Кто такой Мазин, я не знала, поскольку никогда не интересовалась исторической авантюрой и фантастикой: под их видом можно было любую чепуху понаписать, имея на это полное право. Мазин, улыбчивый и с заводной энергией в круглом теле, показался мне человеком, которому немного не хватало «земного воздуха». Условием участия в «играх» была отправка фрагмента прозы до семи тысяч знаков. Заметив среди участников клуба знакомых и зная их уровень, задание мне показалось легким. Однако я пришла не в то время: 14 февраля они собирались с бокалами шампанского, чтобы почитать стихи о любови-моркови, а мне не хотелось тратить на это время. Поэтому, когда Александр Владимирович давал шанс, я слишком легкомысленно к этому отнеслась. Позже, увидев в библиотеке им. Маяковского стеллажи, заставленные циклами его романов, я только и произнесла: «А-а, вот кто написал „Викинга“». Похожая история повторилась и с Сергеем Лукьяненко: «А-а, вот кто написал „Ночной дозор“», — узнала я после того, как пропустила вечер встречи с ним в секции прозы.

В студии им. Андрея Балабухи встречи проходили раз в месяц, и каждый раз делились новостями о личностном творческом росте за этот период: от попадания в лонг-лист до выхода книги. Руководитель регулярно публиковал успехи воспитанников в своей колонке на «Фантлабе». Для меня эта литературная студия выделялась высокой планкой интеллектуальной деятельности. Но вот что я совсем не могла принять, так это «проспиртованную прозу» некоторых коллег. Временным обезболивающим от климатической тоски в городе, где погода — главный зачинщик депрессии, чаще выступали виски и коньяк. Альтернативный кофе как заменитель спиртного допинга засвечивался в основном у женской половины, и не всегда удачно, например, как в сюжетах с трезвым моряком. Все остальное возводилось к «судьбоносному пьянству»: Есенин — «забулдыга подмастерье», «Лучше уж от водки умереть, чем от скуки!» (Маяковский В. «Есенину»). Трезвость, значит, смерть.

В Санкт-Петербурге иная культура пьянства, с ощущением исключительности своего существования в европейском центре страны. Эта атмосфера становится платформой для демонстрации высшей индивидуальности, презирающей жизненные условности. Вдохновляясь тем, кто ходит в короткой юбке вдоль Невского проспекта, суля физическое удовольствие.

— А что вы хотите? Тело-то оно притягивает, — говорит мне «авторская глухота» любовных романов, выкладывая на стол стопку книг, к чтению которых привлекает обложка с обнаженным женским телом. Заодно представляется: православный журналист-конспиролог.

Перед уходом успеваю заметить, как, раскрыв обложку книги с голой моделью, девушка подошла за автографом. На плече — шоппер с репродукцией картины Делакруа, той самой «Франции на баррикадах» революции с обнаженной грудью.

Как-то слушала выступление молодого еврея-интеллектуала, владельца издательства. Транслируемые им кейсы (Кейс (англ.) — «ключи». Инструменты в контент-маркетинге и продвижении бизнеса) высокой продуктивности и продвижения начинающего автора захватывали внимание. «Вот кому я хочу отнести свою первую рукопись», — думала я. Спустя год, этот филолог-филантроп встретился мне в литературной тусовке, где авторы проверяют на аудитории прозу, только что вышедшую из-под пера. Вечер проходил в кофейне в подвале дома «старухи-процентщицы», известного по роману Достоевского, у канала Грибоедова. Стоя в модном пиджаке с желтым галстуком, он читал свой рассказ о любовном романе с инста-дивой, у которой «два валуна промежностей, между которыми протекала влажная лагуна, ведущая в рай…». Физическим трудом фитнес-тренер по пилатесу занималась только в постели турецкого отеля, где за окнами собаки завывали под звуки азана. «Никогда не переступлю порог его издательства», — изменила я мнение. Все-таки писатель есть то, о чем он пишет.

Продолжение следует…