Моя семья – моя крепость

Мне пять лет.

Иду с садика.

До пяти лет жила в деревне с асай [1] и олатай [2]. Мама и папа иногда ко мне приезжают. Им надо работать, потому я тут. Олатай рассказывает потом: «Тебя бажа [3] оставил и уехал. Пытаюсь тебя развеселить, а ты смотришь на меня и говоришь: “Уф, йорагем ауырта, йорагем ауырта” (...сердце болит, сердце болит). И показываешь на сердце... ты ж малышка совсем, откуда знала про сердце...»

Садик напротив дома. В садике мне страшно. Обычно сижу в уголке и играю одна. В первые дни ко мне подходят мальчики и спрашивают: «Ты русский-то знаешь?» – «Знаешь, знаешь», – отвечаю я.

Вечер. Летние сумерки опускаются. Я дома.

Кружу перед уласай [4] и мамой, и папа тоже в сторонке смотрит: показываю вальс, который мы сейчас разучиваем. Мне нравится мальчик, с которым я в паре. Это – русский мальчик, у него широкая улыбка, и он всегда смеется моим шуткам. Сначала показываю за себя, потом за него. Прошу папу быть русским мальчиком и вот мы уже вместе, он и я, показываем. Я ухохатываюсь, уласай улыбается и повторяет: «Кто хочет заплакать, тот играет с усами отца». Мама зовет ужинать. Только брата нет с нами. Иногда Тотошка – имя брата Айтуган, но его я зову не так – к нам приходит. Не знаю, почему он теперь с нами не живет. Мама ничего не говорит, когда спрашиваю, резко замолкает и не смотрит на меня. И я решаю больше не спрашивать. Только уласай как-то оброняет, что у него есть свой папа, и он теперь живет с ним, и с новой мамой. Я ничего не понимаю. Его мама – это моя мама. Я знаю, что у него другой папа. Это, конечно, странно. Ведь мой папа – лучший. Он такой добрый, сильный, и он у меня красивый. Но всегда на работе.

Мама зовет кушать уже во второй раз, а мама ждать не любит. Мы с папой бежим на кухню, уласай качает головой. Сегодня мама испекла блины. Я беру блинчик и смотрю через него. Любимая красная люстра бросает на блинчик свет и сквозь дырочки я смотрю на ее свет. Уласай: «Алтынай, мы с едой не играем. И перестань болтать ногами, чертей качать, ешь, пока теплое все, и перестань качать ногами-то... Бисмиллахир-рахман-иррахим...» Папа тоже что-то поддакивает, всегда он так, а мама только улыбается.

У моей мамы очень теплые руки и черные волосы. Когда я стану большой, обязательно буду красивой как моя мама, и у меня будет такой же звонкий смех. Когда мама смеется, все вокруг начинает улыбаться. Будто весь мир останавливается и любуется ею. Как я. Как мой папа. Мама очень вкусно готовит. Когда мы с братом спрашиваем, почему она не работает поваром, только смеется. Я редко вижу маму и папу. Обычно всегда с уласай, моей бабушкою. Ее нельзя называть бабушка. «Бабушка на печи лежит, а я – уласай!», – любит приговаривать она.

Кушаем блинчики, уласай заваривает папе крепкий чай. Мы с мамой пьем зеленый, а папа с уласай – черный. Уласай разливает чай. Я зеваю. Меня отправляют спать. «Стойте, послушайте! У меня же еще стих есть. Я маленькая девочка, я в школу не хожу, купите мне сандалики – я замуж выхожу!..» Они улыбаются. Бегу спать. Завтра опять в садик.

Утро. Мама гладит маечку и дает мне теплую, усаживаюсь перед мультиком. Я сижу, хочу спать, глаза не открываются. Жалуюсь, что не хочу в садик, а хочу спать, и почему я должна ходить туда каждый божий день? Уласай добавляет: «...может, она останется дома сегодня?» Но мама непреклонна. Уласай говорит, что на выходных пойдем на карусели, глаза – открываются. Папа ждет у двери, я подбегаю, беру его за руку и мы спускаемся. Мы живем на пятом этаже. Я ставлю руку на перила. Перила – холодны и приятно шершавы. Они коричневые, я вдыхаю запах подъезда и крепче сжимаю папину ладонь. Мы выходим на улицу.

Вдруг папа останавливается и я тоже. Папа садится на корточки и смотрит на меня. Я – на него. Мне это не нравится. И тут папа говорит: «Малыш, мне надо уехать. Ненадолго». Я не понимаю. Как уехать? Куда? Зачем? Папа обнимает меня и прижимает к себе. Потом опять отодвигается и говорит: «В Москву. Учиться». Я не понимаю. «Но ты же большой, разве взрослые учатся?» Папа смеется: «Да, Алтынай, меня приняли в ГИТИС». Что? Для меня это «брврвргр». Я не понимаю, почему он рад, чем он так доволен? Что-то щиплет в горле, мне становится тяжело вздохнуть и вдруг р-р-р-раз и слезы брызжут.

Папа пугается: «Милая, что с тобой?». Слезы текут. Слезы просто текут по лицу. Смотрю на папу, вижу его лицо. Я плачу, понимаю я. «А-а, можно я с тобой поеду, пап? Я не хочу без тебя оставаться. Возьми меня с собой. Я не буду тебе мешать, папочка». «Нет, что ты. Там нельзя с детьми. Ты останешься с мамой и уласай». Слезы текут. Я плачу. Папа сдвигает морщинку на лбу, отводит глаза. Берет за руку. Идем. Я плачу. Слезы все текут и текут, я их смахиваю. Что-то больно сжимает внутри. Вот и садик. Папа целует меня и уходит. Я плачу. Мне больно. Мне так больно, что воспитательница звонит маме. Меня рано забирают.

Я говорю папе: «Останься со мной. Не оставляй меня, не покидай меня, не уходи, папа».

Папа молчит. Папа уходит на балкон. Папа курит. Подходит мама. Кладет мне руку на голову.

Я ненавижу папу.

Я ненавижу и ее.

Текут слезы.

Ложусь спать.

Утром папы нет.

Листья желтеют. В садике есть дерево, на нем есть желтые листья. Они потихоньку падают. Сначала отрывается один лист, потом другой. И они летят, летят, и вот уже на земле. Я стою под деревом. Я ловлю эти листья. Я больше не играю. Не улыбаюсь и не смеюсь. Когда что-то спрашивают они, я им отвечаю.

Папы нет.

Вечером я сажусь за свой стол. Включаю лампу. И пишу.

Я пишу.

Я пишу папе письмо.

Я пишу: «...атай, кайт, кайт атай, атай, кайт, харгайзы агастар, япрактар осалар [5]... папа вернись, вернись папа, папа вернись... уже осень наступила, листья облетели...»

Мама говорит, я пишу стихи. Я не знаю, что это, просто пишу.

Я так хочу увидеть папу. Обнять папу. Прижаться к папе. Вдохнуть его запах, посмотреть в его глаза. Они у него зеленые-зеленые, бутылочного цвета, говорит мама.

Пишу: «...папа, вернись, вернись, папа, осень уже, листья пожелтели, деревья облетели, а тебя все нет, и нет, и нет, папа, вернись...»

Мама говорит, что письмо она отправит.

Жду папу.

Жду ответа.

Ответа нет.

Теперь в садике я сижу у окна и смотрю на улицу. Теперь в садике я не играю. Я не хочу играть. Мне грустно. Это мама сказала, что мне грустно. А мне просто никак. Я жду. Теперь я всегда жду.

Уласай говорит, что грустить это грех. Надо жить и радоваться, все живы-здоровы, никто не умер. Я ее не понимаю. Ей всегда хорошо. А мне нет. Я ложусь на ее колени, и уласай гладит меня по спине. Я плачу. Тогда она меня ругает и говорит, что богу не нравится, когда маленькие девочки плачут просто так. Что папа вернется обязательно, а главное, что он жив-здоров и хватит уже плакать.

Я сажусь за стол. Я пишу письмо.

«Облетели, папа, все деревья, листья пожелтели, а тебя все нет... нет... нет...»

«...папа, вернись, вернись, папа, папа вернись, вернись, вернись, вернись, папа... папа... папа... вернись...»

Мама приходит, обнимает и рассказывает, как папа со мной катался на мотоцикле. И как он упал со мной. Знаю, что есть мамина-уласай-асайкина деревня и папина, и они разные. Так вот упала я в папиной деревне, и больше меня мама с папой не отпускает. А в своей деревне я очень люблю с олатай кататься, кататься на его мотоцикле. Он меня катает, часто.

Уласай зовет пить чай. Я не хочу, беру книгу и ложусь в кровать. Я сейчас много читаю. Иногда мама перед сном мне читает. Сегодня это сказка про красивую царевну-лебедь и белочку, что все грызет золотые орешки. Прошу маму почитать, у мамы такой красивый голос, и когда она в который раз говорит: «Ты, волна моя, волна, ты гульлива и вольна; \\ Плещещь ты, куда захочешь, \\ Ты морские камни точишь...» – мои веки тяжелеют и почти засыпаю, потом вспоминаю, что папы-то нет и решаю завтра написать ему письмо.

Сегодня суббота. Садик не работает. Аллага шокор [6], и долго лежу в кровати. Уласай зовет пить чай, не хочу. Тогда мама садится на мою кровать и говорит: «Алтынуш, вставай, вы же с мамой хотели в парк».

Что-то хорошее. Я быстро встаю, умываюсь, мама расчесывает и заплетает мне косички. Я беру уласай за руку и мы идем. Я люблю держать ее за руку и люблю ее платье. Сегодня она надела зеленое, с большими яркими пурпурными цветами. Я прижимаюсь к ней и украдкой вдыхаю ее запах, запах пота ее подмышек.

В парке мы долго. Я катаюсь на каждой карусели, на всех. Мне хорошо. И тут вижу собаку, она такая маленькая, пушистая, белая и тявкает на всех, смешинка залетает мне в рот, и я смеюсь. И вдруг вспоминаю, что папы нет. Собака также рычит и громко тявкает, но мне уже не смешно. Я хочу домой. Зову уласай домой. Мы уходим. Сегодня должен был прийти Айтуган, но он не пришел.

Смотрю в окно. Наступают сумерки. Начинается дождь. Сначала капля, вторая, вот и третья... я сегодня сплю с уласай. Долго смотрю в окно. Ложится уласай, прижимаюсь к ней.

Ночь. Вдруг я просыпаюсь. Мне кажется, что со мной рядом лежит кто-то чужой. Он дышит по-другому, чем уласай, пахнет по-другому, я осторожно вдыхаю его-ее запах... и это чужое лицо, это не лицо уласай. Это – чудище. Я осторожно высвобождаю руку и провожу по лицу чудища. Лицо – колется.

Ах!

Это – папа...

Папа.

Папа лежит тут, рядом со мной, и спит.

Папа вернулся.

Я крепко обнимаю папу и засыпаю.

_________________

Пояснения к тексту, далее перевод с башкирского языка, зианчуринского диалекта:

[1] Асай – мама, в тексте несет смысл «вторая мама».

[2] Олатай – дедушка.

[3] Бажа – свояк, муж сестры.

[4] Уласай – бабушка, мама моей мамы.

[5] Атай, кайт, кайт атай, атай, кайт, харгайзы агастар, апрактар осалар – папа, вернись, вернись, папа, папа, вернись, пожелтели деревья, листья летят...

[6] Аллага шокор – слава богу.