Упырь

– Ногам покоя не даешь, куда собрался опять, на ночь глядя? Вон как ласточки разлетались, и кошка за ухом чешет, дверь царапает… Да и у меня поясница разболелась, к дождю, видать. Постой, постой, посиди дома, не броди, аки упырь ночной!

Так Магира попыталась взять в оборот своего старика, потихоньку направившегося к воротам.

– Пойду посмотрю за лошадьми, кабы посевы не потравили. Знаешь ведь, не успеют даже подойти к посевам, так и начнут в потраве обвинять, бед не оберешься. Пригоню поближе к деревне. Бригадир и так покоя не дает, только и ждет, чтобы из мухи слона сделать, – оправдывался Гарей, стараясь как-нибудь успокоить свою старушку.

Дойдя до протекающей недалеко от деревни речки Джамйылга, расчувствовавшись от дивной красоты вечернего леса, помешанный на лошадях (так о нем говорят односельчане) Гарей затянул свою любимую песню:

Лунной ночью сон мне приснился:

Оседлал я коня – Акбузата.

Испив воды волшебной Ая,

Вознес меня в небесные выси,

Словно сокол, воздух рассекая…

Неожиданно, прервав плавное течение пения, в вечернюю тишь ворвался грохот с небес: над деревьями, наполняя всю округу тревожным ожиданием грозы, клубились зловещие черные тучи. Но старик, много повидавший на своем веку, не обратил на тучи внимания, продолжая поиски своего коня. Казалось, его Акбуз, почуяв хозяина, вот-вот издаст свое эхом разносящееся призывное ржание и прибежит навстречу знакомой иноходью. А хозяин мягко погладит своего любимца по шее и густой гриве, скажет ему нежно: «Сокол ты мой… Крылья мои… Соскучился, небось? Я ведь тоже без тебя грущу. Счастье ты мое…»

Но пока не слышно ржания его аргамака, да и других коней не видать. Когда Гарей дошел до местечка, прозванного в народе «Урочище упырей», уже и вовсе стемнело, а потом начался проливной дождь, сопровождаемый слепящими всполохами молний и ударами грома. Вскоре разразился невиданной силы ураган, будто наступило светопреставление: небесный свод, беспрестанно сверкая, пронзали огненные стрелы, в небесах стоял нескончаемый гул, нещадно грохотало, все вокруг гремело и тряслось. Никогда до этого Гарею не доводилось испытать такого кошмара. Только захотелось старику спрятаться под стоящим рядом ветвистым дубом, как в дерево тут же ударила молния. С непроизвольно вырвавшимся воплем – «Ля илахи илла-алла!» – Гарей упал на колени и, позабыв, что является коммунистом, стал шептать молитвы.

Не зря, оказывается, люди называют «Урочище упырей» заколдованным, опасным для человека местом. Прошлым летом эти места, являющиеся пастбищем для совхозных стад, дважды посетила беда. Сначала восемь коров одновременно сразила молния: хорошо хоть пастух Хамит, проворно схватив топор, успел вовремя полоснуть по горлу павших от небесного огня животных. Вскоре после этого ехавшего из деревни на это злополучное пастбище Зайнуллу небесный огонь насмерть прожег прямо на телеге. Только чудом остались живы и лошадь, и сидевший рядом с Зайнуллой сын, от страха прильнувший к своей собаке.

Произносимые Гареем молитвы не оградили его от небесного проклятия. Неужели совершенные им в этом бренном мире проступки и прегрешения перевесили на весах Всевышнего его добрые дела? Вот уже прямо на него катится сорвавшееся с небес шарообразное порождение молнии – огненный мяч!

Но почему именно на него, на Гарея? А вдруг это превратившийся в шаровую молнию огонь упыря, в образе таком к людям являющееся всепожирающее отродье зловещего духа? Будто все тело Гарея обожгло нестерпимое пламя, а в следующее мгновение его охватил могильный холод. Неведомая сила приподняла старика с колен, и он побежал сломя голову. Когда обернулся назад, его охватил ужас – упырь гнался за ним. От первобытного страха заныло его сердце. Упырей не бывает! Наверняка это просто шаровая молния… Но почему она преследует его? А может, это все же огненный упырь, проклятье Всевышнего? За какие злодеяния хочет наказать его Высшая Сила? Видно, пришел час, когда придется за все держать ответ… Но виновен ли он за прошлое, полное мучений и страданий? Ведь Гарей всегда делал только то, что поручат!

Да, были времена… Все делали вручную, и все успеть не получалось никак, хоть разорвись пополам. Но, несмотря на то что жизнь эту никак нельзя было назвать щедрой, бабы рожали детей одного за другим. И ходили они с грудничками и на сенокос, и на жатву. Трудно поверить: работает молодая мать помощницей комбайнера, а на этом же комбайне висит люлька с ее ребеночком. Посмотришь на этого младенца, а его и не узнать – весь пылью полевой покрыт, глазки от попавших соринок слезятся. Да и сами бабы безмерно устают, работая до изнеможения. Однако они терпят, весь день проводя на колхозных работах, а своей скотине сено по ночам косят.

…Стояло жаркое лето 1950-го года. В колхозе в самом разгаре горячие летние работы. Джамиля, одна из самых послушных и безропотных деревенских женщин, оставляла детей мал мала меньше дома одних, а сама ежедневно отправлялась к Упырь-реке косить траву для силоса. Ее старшая дочь, девятилетняя Мавлиза, сама еще ребенок, вместо матери ухаживала за трехмесячным Салимьяном. А он, проголодавшись, плачет аж до посинения. Когда становится совсем невмоготу, Мавлиза, запеленав младенца и сама вместе с ним плача навзрыд от жалости и бессилия, несет его к матери в неблизкое от дома поле – кормить. А в это время дома остаются еще не вставшая на ноги от болезней сестренка Аниса и братик Галиахмет. Все они под присмотром Мавлизы, девочки с не по-детски печальными глазами.

А еще раньше, когда Мавлизе было всего три года от роду, оставленная дома одна, девочка нечаянно опрокинула на себя горшок свежей жидкой сметаны. На следующий день мать ушла на сенокос, привязав девочку веревкой за подол платьица к кровати, чтоб она не смогла дотянуться до посуды. Хорошо, что соседка, семидесятилетняя Камила, случайно посмотрела в окно: несчастный ребенок чуть не задохнулся от замотавшейся каким-то образом вокруг детской шеи веревки, едва не ставшей удавкой. Выставив окно, старушка сумела спасти девочку.

Изнывала душа Джамили от жалости к своей дочери. Как-то в обед вместе со своей килендэш (так называют жен родных братьев по отношению к друг другу) Галимой решили быстренько сбегать домой с покосов, чтоб покормить своих младенцев-погодков. Не успели добежать до речки Карангы, как следом за ними прискакали председатель колхоза Тимерхан и бригадир Гарей. Тимерхан, размахивая камчой, на своем разъяренном жеребце наскакивал прямо на них, озверело орал и изрыгал угрозы:

– Немедленно поворачивайте назад! Немедля! Кому говорят!

– Затопчет ведь нас, затопчет! – Галима, дрожа от страха, пыталась спрятаться за Джамилей.

– Ты, Тимерхан-агай, не забыл ведь плотно пообедать сегодня? Не забыл! А наши младенцы с голода пухнут, слезами горькими заливаются. Вот только покормим их, да и обратно прибежим, – дрожащий голос Джамили выражал безмерную душевную боль матери и ожидание милости от Тимерхана.

– Сказано, нет, – значит, нет!

Грязно выругавшись, с налитыми кровью глазами Тимерхан с размаху полоснул камчой по налившейся материнским молоком груди Джамили, только три месяца назад родившей младшенького. Джамиля, охнув, припала к земле, словно травка подкошенная. Бригадир Гарей, наблюдая за всем происходящим, даже и не подумал заступиться за женщин, даже слова не сказал. Промолчать в такой ситуации, при таких обстоятельствах…

После случившегося Джамиля ни на второй, ни на третий день не смогла выйти на сенокос. Войдя в ее неказистый дом, Гарей застал Джамилю за стиркой детской одежонки. Она похудела, осунулась.

– Почему на работу не выходишь? – сердито промолвил Гарей.

– Заболела я. Все тело ноет, еле на ногах стою.

– А сама белье стираешь. Когда для себя стараешься, ничего у тебя не болит…

Председатель Тимерхан тоже не поверил в болезнь Джамили и вызвал из райцентра милиционера. Прибывший милиционер враждебно посмотрел на приведенную в контору Джамилю и с нарочитой резкостью в голосе сказал:

– Товарищ Шакирова, ты почему вот уже три дня на работу не выходишь? Колхозу вредить надумала?

Джамиля молчала, не зная, что сказать. И вдруг из ее материнской души вырвались слова проклятия:

– Чтоб всех вас, извергов, средь ясного дня молнией поразило!

В то же мгновение она резким рывком обнажила опухшую грудь – бордово-красную от воспаления, с кровянистой полоской коросты наискосок. Слова женщины с пылающим от гнева и стыда лицом, вынужденной раскрыть свою грудь перед чужими мужчинами, прозвучали как стон беспомощности перед сильными мира сего:

– Тимерхан-агай, вот что ты наделал своей кровавой камчой! Если милиция обязана защищать народ от подлых людишек, то пусть не меня, а тебя привлечет к ответу!

И милиционер, и Гарей словно язык проглотили, лишь председатель колхоза что-то пробормотал невнятно.

…Неужели после стольких лет прозвучавшее тогда проклятье Джамили пало сейчас на голову Гарея? Тимерхана-то давно настигла кара: долгое время пролежав в постели без движения, парализованный председатель умер в мучениях. Вот теперь настал и его черед – ведь это проклятье Джамили, свернувшись в огненный клубок, превратившись в божью кару, намеревается сжечь, прикончить Гарея! Настигает! Ища спасения, Гарей на бегу петлял из стороны в сторону, однако клубок обжигающего огня не отставал от старика ни на шаг. Гарей-карт, ни на миг не прекращая бег, обратив свой взор на небеса, впервые в своей жизни взмолился Аллаху:

– О, Великий Господь, помилуй меня! Хотя бы ради коня, единственного счастья моего, спаси и помилуй! Очень прошу, Боже мой…

Нет, не пожалеет, не помилует. Эх, Гарей! Похоже, Аллах разуверился в нем, отвернулся от него, не ограждает его от Иблиса, не хочет защитить заблудшего раба своего. Неужели он превратился в тварь, на которую пало проклятье Аллаха? И он даже знает, за что… Ведь именно Гарей, зная страшное грехопадение Хурии, оградил ее от законной кары!

Точно гурия, раскрасавицей была Хурия. У любого джигита с первого взгляда на нее сердце пробирала сладостная дрожь, и в них тотчас разгоралась любовная страсть. «Полюбил я тебя любовью неземной, нет мне жизни без тебя!» – подобными речами пытались иные парни завлечь Хурию, вились около нее, как пчелы вокруг цветка со сладким нектаром. Но нашелся тот, кто сумел приворожить ее, завоевав сердце красавицы. Многие тогда завидовали ему. Только недолговечным было их счастье – ее суженый не вернулся с проклятой войны, оставив Хурию вдовой с тремя детьми.

Долго, очень долго страдала и мучилась женская душа Хурии, иссыхая от нехватки любви и мужской ласки. Ее молодое тело рождало сумасбродные страстные желания, прося найти другую, мужскую половинку. Да и возвратившиеся с поля брани молодые фронтовики, соскучившиеся по женской любви, были не прочь поразвлечься с еще молодой и красивой вдовой. Не выдержав напора природного зова, Хурия подчинилась страсти тайной любви. Опомнилась она только тогда, когда зародившийся в ее утробе плод стал все настойчивее заявлять о себе. Если люди узнают о незаконнорожденном ребенке, как сумеет пережить позор прелюбодеяния, как посмеет смотреть в глаза пожилых родителей, что скажет уже многое понимающим детям? От тяжких, тревожных мыслей перед родами у Хурии помутнело сознание, и избавилась она от нежеланного бремени в роще недалеко от деревни. Какое-то время пролежала она здесь в полуобморочном состоянии, не зная, что предпринять. А потом шерстяным платком плотно закрыла рот новорожденного, после чего набросала на несчастного мертвого младенца немного хвороста. Через несколько дней люди, пришедшие в рощу собирать хворост, обнаружили мертвого ребенка. Проведенное расследование выявило, что родила его Хурия.

В послевоенные годы аборты были запрещены, и погубившую собственного ребенка Хурию ждало особо строгое наказание. Сотрудники милиции увезли ее в райцентр для допроса. Односельчане очень жалели и осиротевших детей, и саму несчастную женщину. Гарей же зачастил в райцентр, вел долгие разговоры со многими начальниками и сумел спасти Хурию от неминуемой кары. Придя в себя, Хурия и сама покаялась в содеянном, но было уже поздно. Позже кара за тяжкий ее грех пала на головы ее детей – Всевышний лишил ее сына радости стать отцом, одна из дочерей еще совсем молодой умерла от рака, другая меняла мужчин одного за другим, пока не родила умственно неполноценного ребенка.

А теперь Создатель никак не желает взять под защиту грешного старика, не останавливает преследующего его огненного колобка. Получается, сделал добро – получай зло? Видно, смешалось все в этом мире…

– Прости и пожалей меня! Ведь я тоже пожалел грешницу Хурию, и детей ее пожалел. Жалость – разве грех? Грех ли – людей жалеть?

И жалел он Хурию, и печалился по-своему. Ведь в молодости Гарей и сам был в нее влюблен. Много лет спустя сын его женихался с девушкой, схожей с Хурией как две капли воды. Увидев невестку, Гарей весь преобразился, и сердце его застучало, как будто он встретил совсем юную Хурию. Невестка казалась прекрасней сказочных красавиц! Когда его невестка, словно белая лебедушка, шла за водой, Гарей, не сумев скрыть свое восхищение, запел:

Златые горы смог бы подарить,

Серебром чистым тебя одарить,

Шаура, перед взором твоим

Готов я свечою прогореть.

А его Магира, с кем его случайно, без любви, судьба соединила, услышав это, стала бранить Гарея:

– Вот старый хрыч, бессовестная тварь! Как смеешь на невестку свою пялиться? Бога бы побоялся!