Жертвы рекламы

– Чисто тайд! – говорит баба Дуся словами из телевизионной рекламы, протирая помытую тарелку. – Чистота – чисто тайд, – повторяет она и ставит тарелку в шкаф.

В это время в сенцах слышится стук, дверь отворяется, на пороге появляется соседка Кривенчиха.

– Здравствуй, старая! – приветствует она хозяйку дома. – Жива-здорова?

– Жива, слава Богу. Проходи, – приглашает баба Дуся.

– Телевизер у меня чтой-то не кажет. Вот пришла к тебе.

– Кино, чай, посмотреть?

– Не кино, Дусь, а сериалу. Кино это у нас, а у них там в загранице все сериалы.

– Не одно ли? Все одно – кино, только длиннее. И не надоело тебе? А я устала каждый день эти страсти-мордасти смотреть.

Бабка пошла в горницу, включила телевизор. Скоро экран засветился, и до того, как появилось изображение, кто-то невидимый пропел там, в зашумевшем ящике: «Каждый день я с кэ-э-эфри».

– Опять эта кэфри. Цельный день все одно – кэфри, – ворчит бабка.

– Не говори, Дусь, – соглашается Кривенчиха. – Да ведь они, выходит так, уж и плохи стали, эти кэфри. Теперь какие-то новые прокладки изобрели.

– Прокладки, говоришь?

– Да, прокладки. Те-то, что раньше были, сдвигались, а новые-то не сдвигаются. А те, значится, плохи были.

– А где они сдвигаются-то? – спрашивает бабка.

– Как где? В промежностях. Иль не знаешь? А новые-то, с крылышками, не сдвигаются.

– Ты что-то путаешь, – возражает бабка. – С крылышками-то это окорочка по небу летали.

– Э-эх, старая! Совсем глупа стала. Безграмотная. То – окорочка, а это – прокладки.

– Прокладки, говоришь? – впадает в задумчивость бабка. – Так что же это, Сергей-то, Валькин муж, тоже какие-то прокладки ищет. Для головки, говорит.

– Ты не неси все в кучу, старая. Если прокладки, то это он, значится, для Вальки старается. А если для головки, то им вовсе не прокладки нужны. Их тоже в рекламе казали. Презентавив называются.

– Сама ты глупая, – пошла в наступление баба Дуся. – Прокладки-то Сергею для какой-то головки в мотоцикле нужны. А то, что ты говоришь, – она перешла на шепот, – это не презентатив, а пре-зер-тизив.

– И вправду ведь, – соглашается Кривенчиха. Она молча смотрит на экран, но вдруг спохватилась.

– Так что же выходит, тот Чубайса-то, который затеял презерватизацию-то, решил нас всех наделить теми самыми, прости меня господи, презертизивами, что ли?

– Не знаю.

Баба Дуся ментором смотрит на свою соседку и продолжает.

– Презертизация-то давно уже прошла.

– Как прошла? – словно возмутилась собеседница. – А нашу долю куда дели?

– Какую нашу? Ты что, тронулась?

– Нашу с тобой?

– Презервазивы, что ли? Да на кой ляд они тебе?

– Как на кой? – не сдается Кривенчиха. – Как на кой? Нашему Николаю вон зарплату лифчиками дали. Бартер, говорит, получили. Пятнадцать штук принес. Больше предлагали – не взял.

– Не знай, не знай, – перебила собеседницу баба Дуся. – Презертизация кончилась. Теперь у них там о другом голова болит. Царские косточки делят, поделить никак не могут.

– Да-да, – подхватывает Киривенчиха. – Видела я. Так ведь это наши делят, а в загранице родственники царские объявились. Тоже просят свою долю.

– Да что ты говоришь?! – округлила глаза баба Дуся. – Еще чего захотели? – взроптала она. – Видела я те косточки. Намедни показывали по телевизору. У самих мало. Не дадим!

– Да на что они тебе, косточки-то? Тебе б о своих подумать пора.

– Какая ты? – возмутилась баба Дуся. – А тебе презерватизивы на что? Тоже не молодая, чай, уже.

– А я б, как Николай наш, могит, свою долю куда пристроила б. Бартер. А то хлеб уже не на что купить. Не поверишь, Дусь. Впятером живем на одну мою пенсию. Они б, презервазивы-то, и сгодились бы.

«Истоки», № 2(168), январь 1998. С. 11.