Все новости
ПРОЗА
23 Ноября , 19:26

Лунные шаманы. Часть четвёртая

(Несколько глав из повести… романа)

Болотные упыри или пузыри?

 

Пришлось здесь слезть с велосипедов. Дороги нет почти. Она кончилась, стёрлась за ненадобностью. Хотя малость вру. От «обрубка» улицы Адмирала Ушакова шла и извивалась, как хотела, небольшая тропка, сложенная из досок. Накидал кто-то, не пожалел кучу досок, ибо под ними растекалась, ползла вода с жижицей грязи. Потому как по правую сторону лежало настоящее болото… или, лучше сказать, болотце. Чуть дальше, за болотцем, тянулось дугой железнодорожное полотно. А вокруг узкой тропки скопище всякого мусора. По сути здесь обреталась настоящая свалка, куда сами местные жильцы скидывали своё ненужное барахло, помои, остатки от продуктов. От свалки невероятно разило, будто здесь гора трупов, не иначе. Нетипичный смрад, который невозможно терпеть. Но ничего; все рядом живущие «лопатинцы», на окраине, свыклись давно со «сказочным ароматом». И боюсь, что и мы, путешественники, местные обитатели, наморщив по привычке носы, тоже не обращали внимания на наши лопатинские дефекты. Подумаешь, воняет! Здесь запашок, там «говнотечка» бежит… Где специфически не пахнет – там и жизни нет!

Вон лягушка-зелёное брюшко запрыгала, в двух шагах от нас. Деловая! Деревянные, разбитые ящики валялись, утопая наполовину в грязи. Какие-то тряпки-лоскуты, и чуть рваное женское платье в горошек, непонятно как, надулось шаром. Того и гляди – улетит. Шелуха яичная довольно кучно разбросана, явно попировал кто-то, устраивая себе яичное торжество. И в болотце можно найти сюрпризы. Торчал в зарослях рогоза эмалированный чайник без крышки, нос его задрался вверх. Казалось, это и не чайник вовсе, а пузатый бай пытался играть на курае, но всё время держал инструмент не так как следует. Игра, музыкальная композиция выходила, по всей вероятности, никакущая. Там же в болотце торчала гитара без струн. Понятно, что своё она отжила. Ухайдакал хиппи-волосатик.

А мы с Далемиром шли пешком, волоча осторожно своих «Росинантов». И молчком, ни словечка. Под нами прогибались доски, под которыми неприятно булькало. Жутковатые были ощущения, честно говоря. И если перефразировать на свой лад избитую фразу Семёна Семёныча из «Бриллиантовой руки», то выходило: «Я не трус, но чуточку боюсь». И это неоспоримый факт. В первую очередь, не хотелось соскользнуть ногами и уехать в грязь – в некомфортную твердь, ведь доски мокрущие и скользкие. И потом, топь почему-то всегда внушала какое-то опасение: как бы чего не вышло. И тому способствовал ещё один резон, чуть отдаленный, но безусловно веский. Здесь, в этих невесёлых местах, утонул путеец. Ходили стойкие слухи. Правда или обычный вымысел пустобрёхов – невозможно точно узнать. Для меня лично – это из серии городских лопатинских легенд, которым веришь с большой-большой натяжкой. Почему? Да потому, что само болотце это треклятое мелковато для утопленника. Я же как-то прохаживался тут в резиновых сапогах, разгоняя зеленоватую тину. Но каюсь, шастал больше по краям, а до середины не дошёл, что-то меня остановило. Спугнуло. Но для себя сделал вывод – не глубоко. Так, махнул рукой как сигнальным флажком, проговорив вслух: «Не глубоко и чего бояться?».

Спустя время закопошились во мне амплитудные колебания… качели. Вдруг путеец существовал, и он впрямь ушёл в болотную топь? Посчитал я, что мелковато, да. Однако, не пошёл к центру, повернул обратно. Сжульничал, выходит. А там белокрыльник рос – сорвать тянуло. И с рогозом поиграться, с его коричневыми «свечками». Приятно их руками распотрошить и раскидать ворсинки, похожие чем-то на перинный пух.

– Идём, идём! – поторопил меня опять Далемир. – Путейца вспомнил?

– С чего ты взял? – просипел я тихо. Да, он будто мои мысли читал, считывал за секунду. Да у меня на лбу всё написано. Так и дед с бабкой говорили. Все эмоции на лице отображены, как художник вот малюет на бумаге свою мазню, видно разом всё. Что-то похожее.

– У тебя сегодня день… тень через плетень. Слишком много думаешь.

– Думать много вредно? Так получается.

– Как говорит мой отец, все беды из излишков мыслей. Работать надо, а не…

В ответ я лишь хмыкнул. Как-никак я из тех, кто работать не больно-то любил. Не совсем уж лодырь, диванный старатель, рафинированный лежебока, но брался за работёнку с неохотой. Пинать надо было, подгонять. И если дело спорилось, то с руками и ногами не оторвать. Покрасить чего если надо, и прибраться во дворе, размахивая метлой – без проблем! Ого! Меня несло. И молотком, если где жахнуть требовалось. Воды с колонки принести, огород полить вечерком. Завсегда, пожалуйста. Но старт, переход из одного (ленивого) состояние в другое происходил достаточно тяжело. Как каторжник. Ну, будто во мне обретались, таились гири, штанги, гантели и прочий увесистый груз, который мешал мне вскакивать, подпрыгивать, и вообще проявлять всякую должную охоту к труду. Меня всё-таки больше жалели, особенно бабушка… бабушка Екатерина. «Почто ему поливальный шланг, пусть лучше конфетку-подушечку в шоколаде глазурном съест. Пусть дома сидит. Книжку ли какую полистает с картинками» – верещала она. Избаловали меня… Исковеркали.

 

*  *  *

Поэтому я завсегда сравнивал себя с Далемиром. Его-то чуть ли не с пелёнок приучали к полезным действиям – к «коэффициенту» полезного действия. Как бы дали в руки палку и топай – делай что-нибудь нужное для дома. Наверное, гиперболизирую, или недостаточно владею информацией, но позвать его на улицу поиграть – проблематично. Крикнешь в окошко, бывало, а там его мать выглядывала и знаками показывала, молча… мол, во дворе он. А если во дворе, значится, занят.

В отличие от меня, чтеца-фантазёра, Далемир читал мало, или ничего не читал. Напрашивался сам собой вывод: когда ненамеренно возникал разговор о книгах, писателях, он сразу тушевался, отскакивал от беседы. Нет, не его конёк! Но он в разы превосходил всех нас, лопатинских пацанят, в познании жизни и быта. Жизненный опыт в нём выглядывал отовсюду: в движениях, в скудных эмоциях, в молчании. Будто ему лет тридцать с гаком, и многое повидал по миру. Для полноты портрета усов и бороды не хватало.

Зато к нам, к Звонарёвым, почтальонша с толстенной кожаной сумкой приносила, ну за полный месяц, значительный ворох журналов и газет. С нами, живущая в отдельном помещении – за стенкой, но под одной крышей, двоюродная сестра Ирина Звонарёва, выписывала предпочтительно журналы. То есть, «Советский экран», «Огонёк» и это в годы разоблачений всяких; «Работница», «Роман-газету» и остальное в пику популярности. Сразу и не припомнить. Но она самым плодовитым у нас подписчиком являлась, если подумать. Отец же больше охотник по газетам; ну там «Труд», «Вечерняя Уфа», «Аргументы и факты», «Комсомольская правда», «Версия» со сплошными криминальными оттенками. И в одно время приносили журнал «Человек и закон», но что-то вяло шло у него это законоведческое «чтиво», кроме последних страниц, где публиковались детективные повести. Эти страницы он затирал до дыр, к прочему, даже не поленился – сделал из них подшивку, скрепив их предварительно скрепками, нитками. Так сказать, завёл себе махонькую детективную библиотеку. Есть у меня и родная старшая сестра Валя, но она ни на что не подписывалась – категорично. Хватало с лихвой и того, что уже приходило к нам на почтовый ящик. У меня же… слюнки текли жадно на весь этот праздник-бумаговорот. Перво-наперво запестрели для меня «Весёлые картинки» с «Мурзилкой». Когда в голове серые клеточки быстрее зашевелились, то не заставили себя ждать «Юный техник», «Юный натуралист», «Пионер» или «Костёр». Один год приходил журнал «Барвинок». И «Моделист-конструктор», «Вокруг света» – несколько лет. Уф-ф! Я чувствовал себя на вершине журнально-газетной пирамиды. Или пирамида надо мной.

Одним словом, целые кипы бумаг, стопки как бы до потолка. Хоть в макулатуру сдавай. Ирина, по идее, так и поступала. Взамен получала талончики на дефицитные книги. А мы фьють, фьють и мимо. Но читали все в доме, согласно звонарёвским законам. И библиотека книжная имелась приличная. Даже дед Савелий, имея ужасное зрение, то есть дальнозоркость… нет-нет да брал в руки свежую газетку. Нацеплял «доисторические» свои очки с толстенными линзами, через которые газетный шрифт едва-едва виден-то был. Мусолил, мял он долго какую-нибудь маленькую статью на развороте, вслух проговаривая текст: с запинкой, с растягиванием непонятных советских номенклатурных словечек. Потом резко останавливался, сразу возникала беззвучная яма, то есть пауза… в этот момент и часы будто не тикали в доме. Затем дед швырял в сторону «подленькую» газету. Мог и матюгами ударить, якобы какую чушь пишут, зря чернила переводят. Сурово дед Савелий поступал, нервно. Уж годы его не те и мало что понимал в современных тенденциях. Ведь жизнь ныне совсем иная, не имеющая ничего общего с годами предвоенными и после войны, когда зверствовала разруха и голод. В тенёчке же пряталась, просиживала надежда, вера, что всё будет хорошо. Сейчас вовсе непонятно: тупичок в тупике. Хорошо ли мы живём?

А вот матери у меня не было. Можно сказать, в моей жизни она напрочь отсутствовала. Я её и не помню, мне годика два всего… как она ушла из жизни. Проблемы с почками. И говорить, затрагивать этот разговор совсем не хочется.

*  *  *

– Рустам рассказывал…

– Что? Опять? – пытался я хохмить, но Далемир и бровью не повёл. Ноль внимания и на мои ужимки.

– Он рассказывал, как ехал однажды поезд, электричка. И сбила одного человека. Как раз в наших местах. Он был в оранжевой куртке. Как понимаешь, это про путейца…

– Опять путеец? Тот же путеец?

– Видишь ли. Электричка, само собой, остановилась. Проехала ещё сколько-то метров при торможении и встала. Выскочили машинисты… А вот сбитого мужика не нашли. Ни под колёсами, ни где… И пассажиры некоторые помогали в поиске, но не отыскали погибшего. Исчез. Растворился.

– А если он как раз и плюхнулся в нашу топь?

– Маловероятно. Наезд происходил чуть дальше, не совсем прям вот здесь, а дальше. Как рассказывал Рустам.

– Ага! Рустам расскажет… Он приврать горазд. Есть у него привычка. Соврёт – много не возьмёт!

– Да нет! Многие у нас в Лопатино говорили об этом казусе.

– И куда же путеец задевался? Домой ушёл?

– А возможно и домой. Кто его знает?! Если он мертвяк, призрак. Нежить!

– Ещё лучше! – проговорил я ворчливо. – А как насчёт следов на передке электровоза? Что-нибудь?.. Кровь, царапины?

– Вмятина была и приличная. А крови нет. Ни пятнышка.

– Вообще бред какой-то. Гиппопотама, что ли, сбили?

– По вмятине похоже, будто нечто крупное попало.

– Не-е. Брехня! И вмятины никакой не могло быть. И электричка не останавливалась, потому что никого не сбивала. И если подумать, если действительно такое произошло, то почему об этом не писали в газетах?

– В газетах?.. Держи карман шире! Напишут они. Это выше нашего понимания. Непонятности обычно не рисуют в советской прессе. Сказки типа и всё!

– Согласен. Но всё равно слушок-то должен быть огромный. Чтоб всё Лопатино гудело, тряслось…

– Тряслось от землетрясения, что ли?

Тут покатился я от смеха, от атаковавших меня смешинок. Насели крепко они, как пиявки. Ляпнул же Далемир! Но он в отличие от меня нисколечко не улыбнулся. Что поделаешь?! У него внутри сегодня ледяной молоток, что мерно и бездушно постукивает. И скучный он. Весь в себе!

Неожиданно у нас за спинами в болотце что-то забурлило. Или правильнее сказать, забулькало, будто там, в глубине «зелёных вод», решили, скажем, болотные упыри, пускать мыльные пузыри или пляску какую… рок-н-ролл. Мы с Далемиром, конечно, сразу оглянулись. Уставились всеми зенками в ту сторону, откуда исходили престранные чмокающие звуки. Раньше ничего подобного не происходило, а тут вдруг – на тебе! В середине топи повылезали один за другим пузыри: они росли, ширились, множились. А что мы чувствовали в тот миг? Мандраж? Да, разумеется! Холодок – естественно! Захотелось драпануть подальше отсюда, и как можно скорее. Но мы замерли, как памятники. И мысль липкая первая скользнула – а не тот ли утопленник сейчас очухался? Как раз о нём мы говорили, и наговорили на свою беду.

Через несколько секунд вдобавок раздалось неприятное завывание, переходящее в свист. Мы ещё больше с Далемиром вылупили глаза. Я к прочему чуть присел, будто сейчас… вот сейчас рванёт. И действительно, свист чем-то походил на свист летящего снаряда, как в фильмах о войне. Ну, один в один! Или не совсем один в один, но жутковато было.

– Погнали? – прошептал я испугано Далемиру.

– Подожди!.. – также тихо ответил он.

– Чего ждать? Фиг его знает, что оттуда вылезет. Орангутанг в сапогах. Гигантский ёжик в немецкой каске.

Но он промолчал, он по-прежнему смотрел «мёртвым» взглядом в сторону болотца.

Вдруг из кустов резко вылетела пара полешек, досок и прямиком в пузырчатое скопление. Снаряды-деревяшки звонко плюхнулись о поверхность топи, разом убив надутые эти «водяные шарики». Показалось на миг, что началась война, и ты находишься на линии фронта. И я не понял – кто это швырнул? Кто решил по-своему ответить на странности в болоте. Но как бы там ни было, всё внезапно прекратилось. Болотное царство моментально замолчало. Испугалось, что ли, «стрелка»? Я же теперь во все глазища глядел в сторону зарослей. Кто же этот смельчак? Хотя тут не трудно догадаться… Санька! Кто же ещё!

Не успел я утвердиться в своих догадках, как он сам нарисовался на болотном фоне. Вылез стойкий оловянный солдатик. И без велосипеда. Увидев нас, Санька помахал рукой, как бы приветствовал нас.

– Он всё же увязался за нами? – проворчал сердито Далемир. В нём, внутри что-то варилось едкое и обидное. Мне в какой-то момент показалось, – он недоволен тем, что Санька влез и всё испортил. Далемир, должно быть, надеялся увидеть окончание пьесы этой загадочной топи. А тут Санька…

– Ну…

– Ладно! Погнали! Нечего буксовать. Всё! Кино кончилось.

В ответ я только щёлкнул языком о нёбо. Ну, оказия!

 Продолжение следует...

Автор:Алексей Чугунов
Читайте нас в