Воробей

Зима была сиротская, ласковая. Только в феврале мороз подрал уши, но потом обмяк, и выпала пороша. Хорошо, когда выпадет пороша: какое-то светлое, радостное чувство охватывает душу, и, кажется, не только сам, но и эти старые дома с белыми палисадниками, и лес, и речка – все становится моложе и счастливее.

Я вышел дать корму. Белый пар повалил из сарая, обдал острым травяным настроем: замычала скотина, лениво потянулась к зеленым охапкам на огороде. Я взялся было за лопату, да откуда ни возьмись – воробей. «Квартирант» – мелькнуло в голове, и я захлопнул дверь. Стало темно. Когда-то мальчишками… да кто когда-то не ловил воробьев? Я стягиваю папку и, затаив дыхание, становлюсь к синему просвету. Я жду. Хлоп – мимо. «Фыр-р, фыр-р» – вот он!

Обдал ветерком, чиркнул по лицу острым крылышком… Он подлетит. Я жду. Раз! – и шапка мягко накрывает его. Рука подбирается, вот крылышко, спинка: пальцы охватывают его. Он щиплется, царапается. Я выхожу на свет. Он яростно верещит, рвется, пытается разъять эти страшные клещи, вертит головкой, не хочет, чтоб я любовался им. До чего же красив: на голове коричневая бархатная шапочка, плечики в черных крапинках, грудка голубовато-дымчатая. Он вовсе не серый. Он вырывается (кому мила неволя?).

– Подожди, – прошу я его, – повремени минутку, верни мое детство, быстрокрылое, залетное.

Я бегу в избу.

– Смотри! – и разжимаю ладонь.

Строгие глаза уставились на меня. Я замер, а он носился над столом с раскатанным тестом, мелькал в розовых отблесках печи, порхал над чашками, плошками, черными масляными листами.

Наконец он стукнулся о стекло и, трепеща, стал оседать на подоконник. Кот прыгнул с печи, я наперерез, лист, перевернувшись, загремел.

– Как маленький! Вот бы кто посмотрел со стороны, – закачала головой стряпуха. – Пусти ты его! Выпусти. Тресну тя скалкой.

Я выбросил кота, а воробей уже летал в другой комнате. Капнул на подушку, сшиб рюмочку, вцепился в тюль, запутался и оказался у меня в руках.

Масляно поглядывая, кот ждал нас на крыльце. Я поднес к его носу воробья, тот высунулся из кулака и больно щипнул кота в нос. Кот опешил, прилег.

– Еще раз, еще, Воробей Иванович, – подзадоривал я… Ты, может быть, первый раз в жизни щиплешь кота в нос. И кто знает? – может быть и в последний. Ну, еще! Расплатись за всё, за все свои страхи и обиды.

Кот попятился и сконфуженно побежал к сараю.

– Смотри! – крикнул я коту и высоко подбросил серый комочек. Он чивикнул, заколотил крылышками и как-то боком стал подниматься все выше, пока не вылетел под вершины тополей.

Воробей сидел, а я любовался. В зеленом свете тополей он казался райской птичкой. Я ждал, когда мой новый знакомец полетит, как снимется, но он медлил.

«Что ж он? Ведь я в галошах. Я уже целых десять минут смотрю, а он сидит. Я озяб. Наверное, это он от радости забыл, как летать». Я уже сильно хотел, чтоб он взлетел, но воробей сидел. «Должно быть, он решил проучить, наказать меня. Он мстит», – подумалось мне. А он сидел и любовался солнцем, сияющими снегами, лесом. А может быть, он впервые в жизни понял, что такое свобода, и наслаждался ею.