Инкогнито в Уфе

С утра чувствовался легкий морозец, с угрюмого ноябрьского неба сыпал мокрый снег. По Большой Казанской, соединявшей старую часть Уфы с ее новым центром и потому считавшейся одной из главных городских улиц, проехала кибитка с рогожным навесом. Она остановилась на углу одноэтажного каменного здания, весьма внушительного с виду, украшенного роскошной лепниной, с большими вытянутыми окнами, обрамленными декоративными наличниками. Из кибитки ловко выбрался сухонький старичок невысокого роста, и со странной для столь солидного возраста прытью, стал шустро перескакивать через глубокие дорожные рытвины, наполненные снежной слякотью.

За его передвижениями с любопытством наблюдали стоящие на другой стороне улицы мужики.

– Ишь как скачет-то, – с усмешкой изрек один из них.

– Да видать посыльный к господам Демидовым со срочным донесением, – предположил другой.

Особняк этот, построенный не так уж давно, примерно года четыре назад, действительно принадлежал известным уральским заводчикам Демидовым. Его владельцем был Иван Евдокимович Демидов, приходившийся правнуком Никите Демидовичу Антуфьеву – родоначальнику демидовской династии. Сам Никита Демидович происходил из семьи кузнечных мастеров-оружейников, и уже в 1690-е годы весьма успешно торговал железом и даже был владельцем железоделательного завода. В те времена такое преимущество выглядело исключительным, поскольку другие немногочисленные заводы принадлежали сплошь иностранцам или членам правящей элиты. Про удачливого промышленника ходили легенды – якобы он пользовался императорским благоволением самого Петра Великого, так как оказался единственным из тульских оружейников, взявшимся выполнить заказ царя на изготовление 300 ружей по западному образцу. Благодаря царской милости Никита сначала сделался основным поставщиком оружия для войск во время Северной войны, а потом получил в собственность лежавшие около Тулы стрелецкие земли и участок для добычи угля. Также император выдал Демидову специальную грамоту, позволявшую тому расширить свое производство за счёт покупки новой земли и крепостных для работы на заводах.

В результате этого щедрого дара к началу XVIII века Никита стал владельцем еще нескольких железных заводов. Тогда же он был наименован Демидовым вместо своего прежнего прозвища Антуфьев. Великий император не прогадал, сделав ставку на ум и предприимчивость нового промышленника, – уже к 1718 году все пушки, якоря и железо для нужд российского флота изготавливались на демидовских заводах.

Семейное дело продолжили сыновья. Младший сын, также названный Никитой, скупил на Урале множество железоделательных заводов, построенных другими купцами, и основал настоящую империю горнозаводчиков Демидовых. Он же создал в Уфе целую Демидовскую слободу и перевез сюда два десятка своих крепостных. А его сын Евдоким в свою очередь построил для сына Ивана каменный особняк на Большой Казанской. Новый дом был всем хорош: фасад, украшенный в стиле раннего модерна, огромная усадьба, где располагался не только уютный внутренний дворик, но и множество хозяйственных построек – склады, амбары, лабазы. Всем своим видом – крепким, основательным, надежным – дом заметно выделялся на фоне других уфимских зданий.

Да чего там говорить, таким домом не стыдно похвалиться и перед самыми именитыми столичными жителями, а именно такого важного гостя сегодня должен был принять демидовский особняк. Но гость что-то сильно запаздывал, вот уже более получаса мерзли встречающие, а каретного экипажа с высочайшей персоной не было и в помине.

Торжественная встреча была организована на площади перед Смоленским собором, и здесь уже давно выстроились войска Уфимского гарнизона во главе с городским воеводой и комендантом. Из храма вынесли иконы и хоругви, звонари были готовы в любой момент начать бить в колокола, – в общем, все должно было пройти на высшем уровне. Да ведь и гость то был не абы кто, а сам граф Александр Васильевич Суворов-Рымникский, полководец, прославленный в ту пору на всю Европу своими победами в Русско-турецкой войне.

Знаменитый Суворов сыграл одну из ключевых ролей и в подавлении пугачевского восстания, прошумевшего в здешних местах в нынешнем году. Уже после того, как в конце августа Михельсон разгромил главные силы бунтовщиков под Черным Яром, что в ста верстах ниже Царицына, Суворов со своей армией продолжал преследовать войска Пугачева, чтобы окончательно подавить восстание. Пугачев уже был фактически разбит, часть его войска в панике бежало, а сам он с немногими казаками сумел переправиться за Волгу.

Суворов, преследуя бунтовщиков, продемонстрировал во всей красе свой фирменный военный стиль – быстрота, энергия, натиск! Шутка ли – за девять суток по степи его солдатами было пройдено около 600 верст! Шли и днем, и ночью, ориентируясь лишь по солнцу и звездам, потому как нормальных дорог не было. Двигались так быстро, как было только возможно, но, увы, – в этот раз усилия прославленного военачальника были напрасными. К 12 сентября, дойдя до реки Малый Узень, Суворов узнал, что Пугачев уже был пленен своими сподвижниками, а спустя 4 дня сдан в руки яицкого коменданта Симонова. Доблестная армия Суворова подоспела, можно сказать, лишь к «шапочному разбору». Горячо желаемая честь для полководца – самому захватить злодея – досадно ускользнула от Суворова. Ему только и оставалось, что доставить плененного Пугачева в Симбирск в крепкой клетке на колесах.

Нынешний же мотив приезда полководца в Уфу, спустя всего несколько месяцев после поимки Пугачева, был не совсем понятен для городских управителей. Из секретных информационных источников было известно только, что визит этот связан с повелением самой Государыни Императрицы Екатерины II, якобы обязавшей Суворова провести инспекцию в Уфе, а особенно проверить состояние квартировавшего здесь драгунского полка, оставшегося после пугачевского побоища.

Графа Суворова ждали с опаской, наслышанные о его непростом нраве. Особенно тревожился Сергей Степанович Мясоедов, городской комендант, возглавлявший во время пугачевской осады оборону Уфы. «Ох, как бы чего не вышло, – то и дело повторял он вполголоса, – вот чует сердце, не к добру этот Суворов нам на голову свалился».

В молодости Сергей Степанович слыл бравым воякой, но с возрастом становился все более мнительным и осторожным. Некоторые даже считали его трусом, припоминая, что во время обороны города от пугачевских приспешников, тот не предпринимал никаких активных наступательных действий против неприятеля, ограничиваясь лишь отдельными робкими вылазками и отражением приступов. Одни говорили, что во время осады Мясоедов просто пассивно отсиживался в своей крепости, ожидая военную помощь извне, и целиком надеясь лишь на императорские войска. Другие, напротив, защищали коменданта, отмечая тот факт, что уфимское ополчение тогда насчитывало чуть более тысячи человек, и были это в основном не военные, а простые горожане – купцы да разночинцы. В городе тогда мобилизовали всех способных носить оружие в возрасте от пятнадцати до семидесяти лет. А штурмующих было раз в десять больше, чем ополченцев. Какое уж тут наступление – выдержать бы оборону. И они выдержали, не сдали город, несмотря на полную блокаду и заканчивающийся провиант. Лишь в марте на помощь осажденной Уфе наконец-то выступили регулярные войска под командованием генерала Александра Ларионова и подполковника Ивана Михельсона.

Но и летом этого года, когда основной бунт был подавлен, а самого главного зачинщика Пугачева уже взяли под стражу и увезли на казнь в Москву, Мясоедов вплоть до самой осени продолжал докучать администрации и военному командованию просьбами о помощи, ссылаясь на грозящую опасность для Уфы со стороны повстанческих отрядов. Доходило до такого, что комендант самовольно удерживал в городе военные отряды, следовавшие через Уфу, в страхе перед тем, что повстанцы не оставят своих попыток нападения на крепость. Его тревогу можно было понять – ведь даже с поимкой Пугачева восстание все еще нельзя было считать полностью завершенным, шайки грабителей и злодеев долго бродили еще в разных местах, наводя смуту и страх в башкирских селениях.

Но пуще пугачевщины боялся комендант дотошного и строптивого Суворова, уже заранее догадываясь, какой разнос тот может учинить, если обнаружит беспорядки в городе. Потому-то и хотел Мясоедов заранее задобрить полководца, для чего и церемонную встречу вместе с воеводой организовал и один из самых богатых домов на постой Александру Васильевичу выделил. Даже само место, выбранное для встречи, должно было, по мнению коменданта, внушить дорогому гостю благоговение и восторг, сразу настроив на мирный лад.

Каменный Смоленский собор, на площади которого ожидали грозного полководца, и впрямь был необычайно хорош, и мог своим великолепием смягчить даже самое суровое сердце. Построенный в конце XVII века на месте деревянной церкви, под руководством архитектора псковской школы зодчества – постника Яковлева, который по слухам принимал участие и в возведении знаменитого московского храма Василия Блаженного, собор сразу стал одним из самых прекрасных сооружений города. Яковлев также был обучен итальянскому искусству изготовления голосников, таких своеобразных каменных воронок, увеличивающих акустику храма, кои он и установил внутри соборных стен.

Смоленский собор довольно ощутимо пострадал от уфимского пожара 1759 года – тогда сгорели церковные украшения, крыша, иконостас, часы с боем на колокольне. Но к 1767 году храм был восстановлен. Теперь трехъярусная каменная колокольня высотой около 30 метров стояла с северной стороны, чуть поодаль от самого собора.

Вспомнилось тут Мясоедову, как в тот день, когда начался штурм города пугачевскими войсками, сами собой во время службы начали звонить колокола, расположенные под сводами главной центральной части храма. Сильно напугались тогда горожане, увидев в этом дурное предзнаменование, ведь гул колокольный не прекратился даже после того, как была разобрана и заново сложена глава собора. И пока комендант вместе с воеводой Борисовым не совершили крестный ход по городу, пока не дали клятву великую перед Казанской и Смоленской иконами, – умереть, но не сдавать родную Уфу, – колокола не смолкали.

Глядя на соборный купол в виде шатра, покрытого красной черепицей, на пятиглавие, где маковки крестов попирали полумесяцы – символ победы Руси над татаро-монголами, комендант про себя помолился, чтобы суворовская инспекция не была слишком уж строгой.

В томительном ожидании прошло еще не менее полутора часов, когда воевода и комендант завидели наконец-то конную повозку. В момент, как повозка медленно въехала на площадь, раздался торжественный и гулкий звон колоколов.

Первым к карете подбежал Борисов, Мясоедов же чуть замешкался. Да что это? Вместо знаменитого полководца из окошка выглянул неизвестный молодой парень с круглым румяным лицом, и как не вглядывался подошедший следом за воеводой комендант вглубь генеральской кареты, никого больше не увидел. Парень же представился адъютантом графа Суворова-Рымникского.

– А где же его сиятельство, сам Александр Васильевич? – в замешательстве пробормотал Сергей Степанович, предчувствуя недоброе.

– Так они уже в городе должны быть, вот уж два часа как вперед экипажа в моей кибитке уехали, – с кривой ухмылкой заявил денщик, – небось уже давно на квартире у Демидовых чаи пьют.

Сердце у Мясоедова оборвалось, в голове заметались панические мысли. «Вот тебе и встретили… Ох, неспроста я сегодня с самого утра чувствовал – быть беде. За то время, пока мы тут ждали, Суворов уже поди всё, что можно, с ревизией обошел» – с тоской думал он, направляясь к демидовскому дому и смутно надеясь, что сумасбродный полководец и в самом деле, как сказал его денщик, все еще «пьют чаи» и можно будет решить дело мирным путем.

В этот раз действительно все обошлось. В особняке Демидовых Суворов самолично вышел к приехавшим городским начальникам, и даже извинился перед Мясоедовым и Борисовым за свою «шутку». Так он назвал эту странную выходку с подменой генерала на адъютанта.

Но вот на следующее утро недобрые предчувствия коменданта оправдались. За недолгое время пребывания Суворова в городе почти все из уфимских управленцев попали под горячую руку Александра Васильевича. За все недоделки и неполадки спросил Суворов по всей строгости. Но особенно пострадал полковой командир, ему был сделан суровый выговор за то, что в конюшнях у него нет надлежащего порядка, что лошади стоят без сена и прочее и прочее. И никто не мог понять, как и когда была проведена сия ревизия, потому как все полковые офицеры божились, что не видели его сиятельства, что с инспекцией он на конюшни не приезжал. Однако полковой командир, усмотрев из суворовского разноса особенные, только ему известные частности и мелочи, заключил, что Суворов сам лично осматривал лошадей. Допросили всех часовых, дежуривших в те дни, но так не смогли точно выяснить времени, когда была проведена проверка. Прошел слух, что Александр Васильевич побывал там тайно, в ночное время, пройдя через секретный подземный ход, ведущий из демидовского особняка прямиком на берег реки Белой, где и были устроены конюшни для лошадей драгунского полка. Правда это или нет, да только впоследствии один из часовых был произведен Суворовым в капралы с особой пометкой «за то, что умеет держать язык за зубами».

Долго еще помнили приезд Суворова в тех местах…

(Рассказ не претендует на историческую достоверность.)