Маятник. Часть девятая

Однажды, в самый конец рабочего дня в редакции раздался телефонный звонок. Спросили редактора, секретарь соединила. Звонил писатель Тамерлан Бакаев. Он находился на железнодорожном вокзале. «Жди, Тамеке, я сейчас подъеду, заберу тебя», – сказал Тулеген.

На вокзале, выйдя из автомобиля, он увидел человека в затрепанном куцем пальто, прижимающего к груди маленькую заплечную сумку, сутулого и подслеповато щурившегося в свои круглые очки на весеннее солнышко. Лучи тихо проникали в вокзальные окна. Неожиданно этот, казалось, незнакомый старый человек, помахал Тулегену. В этом высохшем, поседевшем, беззубом старике с потухшим взглядом Тулеш узнал своего друга, которому было немного за сорок. Такими люди возвращались из лагерей. Они крепко обнялись. По дороге Бакаев сообщил, что по указу Хрущева освобожден досрочно.

Токжан истопила печь посильнее, чтобы гость принял ванну, порылась в мужниных вещах и дала Тамеке чистую рубаху и костюм. Бакаева, в чистой рубахе, после ванны, усадили за стол. Из буфета достали «Столичную». От разговора отвлек телефонный звонок. «Приходи, Чингиз, поужинаем вместе, все уже готово!» – как обычно, бодро и приветливо, сказал Тулеген в трубку и кивнул Бакаеву: «Это сосед, сейчас познакомлю».

Жанабаев пришел, шумно и весело приветствуя всех. Широко улыбаясь, сел за накрытый стол и протянул руку Бакаеву. Тамерлан вдруг побелел как полотно, не подал руки и замолчал. Рука начальника ОГПУ замерла в воздухе, повисло неловкое молчание.

На лбу Тамерлана выступил холодный пот. Дед, неся из кухни самовар, почуял недоброе, войдя в комнату, медленно поставил самовар на стол. Жанабаев кашлянул, встал, и, сказав, что зайдет в другой раз, вышел. Они остались за столом втроем. Тулеген налил водки, Бакаев показал рукой: «Потом».

«Я не спал уже несколько суток, сознание мутилось, не знал, какой сегодня день, и сколько времени я нахожусь в камере. Я подписал свой приговор… понимаешь, Тулеген, я попал под следствие с фронта, не мог тебе сообщить, ты тоже тогда воевал… даже плохо понимал, что там написано, строки сливались, кровь набегала на глаза, очки были давно разбиты… Жанабаев лично пытал меня», – сказал Бакаев.

Он положил на стол свои руки, на белую льняную скатерть легли некогда тонкие пальцы журналиста, а теперь изувеченные, огрубевшие руки зэка со следами пыток. Бабушка отвернулась, чтобы не показывать слез.

«Когда я стоял перед ним… перед ним… в луже собственной крови, в наручниках, – продолжил Бакаев, – Жанабаев сделал перерыв, чтобы отдохнуть… он набрал номер телефона, и я услышал, как он… заказывает по телефону хромовые сапоги… он звонил скорняку…»

Даже если бы прошло не пятнадцать, а сто лет, он узнал бы своего палача. Бакаева арестовали по ложному доносу в 1942-м году, по обвинению в антисоветской деятельности, тогда он находился вместе со своей дивизией под Москвой, как и Тулеш, он был редактором дивизионной газеты. Реабилитировали Тамерлана в 1988-м. Он прожил в Алма-Ате до глубокой старости, его роман об Ивдельлаге, лагере с самым жестоким режимом, вышел в годы перестройки. Он много работал, писал, выступал перед молодежью, был редактором крупных газет. К нему вернулись его прежняя жизнерадостность, глаза снова стали улыбчивыми.

Чингиз Жанабаев остался в Павлодаре. О смерти его известно, что «скорая» сообщила о ней родным, посмотрев фамилию и адрес на квитанции из его пиджака. Это случилось, когда он, уже будучи пенсионером, отправился в сберкассу. Почувствовал себя плохо, присел на скамью, сердце у него остановилось, он свалился на землю возле скамейки и умер. «Собаке – собачья смерть. Знаешь, я так говорю потому, что правда должна быть краткой, и она должна быть одна для всех, иначе это будет неправда», – сказала бабушка.

*  *  *

Вот что напомнила мне открытка, пришедшая ко Дню Победы. Потом, в пору моего детства, в Алма-Ату из Павлодара так и приходили письма и поздравления, потом они приходили в Москву. Дед с любовью вспоминал Павлодар и хранил письма друзей.

Все аэропорты мира похожи друг на друга. За окнами тяжело покачивались крылья огромных лайнеров. Но не у кого было теперь спросить, когда деда не стало, а что же тогда один человек, одно государство, или один народ, или один язык значат для целого мира? И значат ли вообще? Не у кого было спросить, как тогда, когда вдали на горизонте, синели горы с белыми вершинами, сильный и рослый дуб хранил свое молчание и щедро отдавал тень нашему уютному двору. И еще вспомнились слова Джойса: «История – это кошмар, от которого я пытаюсь проснуться».

Когда самолет оторвался от земли, здание аэропорта, земля, дома, дороги стали хрупкими и нежными, как детский конструктор, город превращался в миниатюрную модель, какую в детстве тщательно собираешь из мелких деталей. Франкфуртское небо затянуло, посыпал мелкий дождичек, но мы уже поднялись выше, в белые холодные облака.

ФРАНЦУЗСКИЙ БЕРЕТ

Памяти моей бабушки

Тойдык Булатовой

Черная, гладкая, словно слюдяная дорога, пенная наледь и седой репей по обочинам вели в город. В розовом морозном небе изредка тихонько чирикали синицы, словно испугавшиеся мороза. В паутине ветвей на фоне ватных облаков багровели гроздья калины. Издали доносился паровозный гудок.

Токжан скользила на своих длинных тонких ногах в ботинках, которые были ей велики, пряча от ветра покрасневший нос в пуховую материну шаль. В руке у нее был узел c овечьим сыром, куском вареной говядины и кубиком сахару, все это сегодня, встав в три часа утра, сложила в узел мать.

Девочка минула водонапорную башню и свернула на улицу Карла Либкнехта. На окраине старого города нырнула в тихий безымянный переулок и приблизилась к зданию с металлической дверью, крашеной синей масляной краской. Это была следственная тюрьма ОГПУ, куда Токжан спешила на свидание к старшему брату. Его арестовали три месяца назад по обвинению в подрывной деятельности.

Внутри было тепло от большого количества женщин, принесших, так же, как и она, передачи своим близким. Токжан заняла очередь и опустилась по стене на корточки, зябко пряча пальцы в рукавах пальто, чтобы согреться. Наконец, голос из окошка во внутренней двери выкрикнул: «Кенжегалиев!», и Токжан поспешила к окошку. Ее провели в комнату свиданий.

Она вошла, ей, как обычно, указали на место за тяжелым деревянным столом. Дверь напротив отворилась, и вошел ее брат в сопровождении конвоира. Могучий и сильный брат был на две головы выше сопровождающего, но лицо его было измождено, он похудел, под глазами чернели круги. Вместе с братом в комнату вплыл тоскливый запах внутренней части тюрьмы, который появлялся всякий раз, когда дверь с решеткой распахивалась. Запах тесного и убогого проживания большого количества людей.

Брат тяжело опустился на стул напротив Токжан. Она поставила на стол свой узел. Конвоир, казах в возрасте, с жестким ежиком волос на голове, развернул узел, обшарил содержимое, снова завязал и отошел в сторону.

– Токжан, я написал письмо, – сказал брат. – Отправь его в Москву.

И он придвинул к ней по столу плотно исписанный, свернутый вчетверо листок разлинованной бумаги и опасливо посмотрел в сторону конвоира. Токжан тревожно наблюдала, не решаясь взять листок. Охранник как бы ненароком отвернулся и посмотрел в окно. Токжан взяла листок:

– Как же я отправлю его? Я не знаю адреса.

– Тебе на почте подскажут…

– Свидание окончено, – сказал охранник громко.

– Токжан, обязательно отправь! – крикнул брат, оборачиваясь через плечо, когда его уводили.

Токжан кивнула, глотая слезы.

– Конечно, конечно, я отправлю, – сказала она как бы брату, хотя ее уже выставили из комнаты свиданий.

Она поспешила к центральному колхозному рынку, вытирая слезы и крепко держа в руке листок. Толпа у базара, через которую она пробиралась, пахнула на нее нафталином лисьего меха с чьего-то пальто, ткнула в плечо хромовыми сапогами, висевшими за спиной у солдата, из скобяной лавки донесся запах лимонного мыла, и ветер принес протяжный призыв торговки: «Леденцы на палочке! Петушок и галочка!».

Устав и запыхавшись, она опустилась на каменные ступеньки кинотеатра «Триумф», прислонилась головой к колонне. Жесткие края рукавов драпового пальто мешали как следует вытереть слезы. Она стянула с головы французский берет. Связала его сама, фасон получился, как и хотелось, на манер Греты Гарбо, под огромным портретом которой она сейчас и сидела на каменных ступенях. Нитки она спряла на материной деревянной прялке, и прежде чем научилась прясть, исколола руки о частые острые шипы.

Токжан исполнилось двенадцать лет. Она была пионеркой и училась в седьмом классе русской средней школы. Ботинки и пальто ей купили на вырост, потому как руки и ноги ее в последнее время стали расти так быстро, что одежда становилась маленькой, не успев сноситься. Но зато Токжан, сама того не зная, имела все предпосылки для того, чтобы через два-три года стать настоящей красавицей. Такая же высокая и крупная, как брат, как и все в их семье, да, собственно, как и все берши и адайцы в этих краях. Но пока она была нескладной, неуклюже сидела на ступеньках своего любимого кинотеатра, вытянув одну ногу и подобрав другую, скосив внутрь острую коленку в полосатом шерстяном чулке. К ногам ее склонился заиндевевший страстоцвет. Она вытерла лицо беретом, поправила волосы, постриженные портновскими ножницами резким горизонтальным каре, и развернула листок.

«Уважаемый товарищ Калинин! – писал брат. – Меня арестовали второго сентября 1937 года…». Токжан снова заплакала, второго сентября у нее был день рождения. «Я вынужден был оставить механико-математический факультет в Техническом институте г. Саратова и вернуться в г. Актюбинск, где я поступил на службу в Ленинский райисполком, так как моя семья, состоящая из пожилых родителей, Кенжегалиевых Темирбулата и Жамал, и двух сестер школьного возраста, Токжан и Майлаш, весьма нуждалась». Токжан не узнавала изменившийся почерк брата. Буквы, выведенные химическим карандашом очень плотно, видимо, из-за экономии бумаги, были какие-то искривленные и длинные. «У него болят пальцы», – подумала Токжан.

«В районной газете, которую я курировал, была допущена техническая ошибка. Вместо твердого «Ӯ» появилось мягкое, то есть вместо «Олы» – «Великий» получилось «Улы» – «Отравленный» в применении к имени товарища Сталина. В этом не было злого умысла. Наборщик, подслеповатый пожилой человек, не поставил сверху «крышечку», а корректора у нас в газете нет, поскольку существует временный недокомплект штата… Происхождение мое крестьянское, об этом могут свидетельствовать все наши друзья и соседи, поскольку мы живем в Актюбинской области испокон веков. Имущество наше состоит из кухонной утвари и одной кошмы, размещаемой в однокомнатной казенной квартире по улице Водопроводной, д. 3. В связи с вышеизложенным, прошу Вас, дорогой товарищ Калинин, помочь пересмотреть мое дело. Я не виновен. Комсомолец Кенжегалиев Ислам».

Продолжение следует…