Маятник. Часть третья

ЖЕЛАНИЯ

В автобусе школьники расселись повсюду – на полу, на ступеньках. Класс галдел, как стая сорок, смущая окружающих, но учителя имели вид отстраненный. Молодой учитель, красивый, стройный, в джинсах и клетчатой рубашке глядел задумчиво в окно автобуса. Его ученица, в коротких шортиках, светловолосая «Лолита», с лицом еще детским, сзади обхватила своими руками его за плечи. Перегибаясь, в тесноте автобуса, она переместилась и стала перед ним, взяла ладонями его голову и заглянула в глаза. Учитель стоял, глядя куда-то вдаль, вдоль ее плеча, и не двигался.

Владелец нашего небольшого частного отеля Эмилио готовил кофе для постояльцев в темноте бара. Вскоре он вышел из темноты на террасу, глядя на экран телефона. Глаза его радостно блестели:

– Ты слышала? Взрыв в аэропорту Стамбула. Теперь больше туристов приедет ко мне. Что? Конечно, мне жаль людей. Это просто бизнес, ничего личного. А знаешь, почему провинция называется Эмилия-Романья? Это в честь меня!..

Появилась Сюзанна, подруга Эмилио, настоящая красавица. Большие выразительные глаза, прямой острый носик, бледность лика с полотен Ботичелли. Легкая фигура, светлые короткие волосы, открытое зеленое льняное платье, гранатовые бусы.

И при такой-то роскошной подруге Эмилио никогда не упускал возможности случайного флирта. Своими комплиментами он заставлял женщин смущаться, с удовольствием наблюдая это смущение. Когда у меня из номера пропало нижнее белье, он будто удивился: «У нас никогда ничего не пропадало» – «Но оно пропало. Хочу констатировать факт, это неприятно, согласись». – «Ты не могла его потерять?» – «Как я могла его потерять?!» – «А тебе и без него хорошо!».

Вместе с духом Эроса, что витает здесь повсюду, не требуя оснований, через пару дней незаметно вернулась пропажа в мое отсутствие, разложена была красиво посредине кровати.

Я постепенно привыкала к местной привычке с легкостью заговаривать с незнакомцами, к нечаянным комплиментам, горячим взглядам, воздушным поцелуям, откровенной сексуальности, что прячется за вежливостью, легкой рисовкой и прелестными манерами.

– Пойдем, хочу показать тебе нечто прекрасное, – сказал Эмилио.

В его саду, если так можно было назвать узкую полоску земли вдоль стены отеля, из земли остро торчали стрелки зеленого лука. Он опустился на корточки перед ними.

– Посмотри, как красиво!.. Чиполлино…

ФЛОРЕНЦИЯ

Сганарель: Однако нужно же во что-нибудь верить.

Во что вы верите?

Дон Жуан: Во что я верю?.. Я верю, Сганарель,

что дважды два – четыре, а дважды четыре – восемь.

Ж.-Б. Мольер

За окнами неслись горы, синеющие высокими пеньями, средиземноморскими сосенками, напоминающими руки земли, тянущиеся к небу, и бесконечные поля виноградников, ждущих урожая. Как будто небесная огромная гребенка причесала эти горы, оставив ровные ряды. Станции были похожи друг на друга – небольшая церковь с живописными потеками на стенах, двое полицейских, прогуливающиеся вдоль платформы.

В Фаенце подсели двое молодых людей – итальянка и африканец. У парня был с собой музыкальный инструмент, наподобие лютни, с круглой декой оранжевого цвета и длинным тонким грифом.

–  Он сделан из тыквы, – сказал парень. – Хотите, сыграю?

Он водил смычком по длинным струнам, то склоняясь всем телом к лютне, то отклоняясь, будто танцевал с ней, обнимал ее, глаза его блестели. Музыка была такая же красивая, как его движения, стесненные пространством поезда, она вырывалась из обыденности, преломляя обычный день и заставляя всех, кто ехал в этом вагоне, неожиданно примолкнуть и прислушаться. Поезд приближался к Флоренции.

До Санта-Мария-дель-Фьоре пешком – минут двадцать. Навстречу по тротуару идет женщина, катит велосипед, она поднимает глаза и просто улыбается. Невозможно не улыбнуться в ответ. Просто улыбнуться незнакомому человеку – проще некуда, но это наивысшая точка цивилизации.

Тонешь в этих улицах, залитых солнцем, с бесконечным рядом бутиков, толпами народа. Город в солнечном свете разворачивается перед тобой, как пергаментный свиток, потрескавшийся и выгоревший от времени. Повсюду солнце, жара, небо белое, как сахар, хочется пить. Улицы выводят к собору, толпа сгущается, камеры вспыхивают все чаще, частокол поднятых рук с телефонами устремлен ввысь…

…воинство туристов, вооруженное селфи-палочками, поток разноязыкой речи, шутки, смех, чей-то ребенок хнычет и просится на руки, камеры, видео, позирование, очередь в храм, уходящая за горизонт, гиды с зонтиками… неожиданно волны выносят тебя к стене гигантского сооружения, напоминающего белизной мрамора огромный сахарный дом, и видишь прямо перед собой, глаза в глаза, Святого Франциска. Далее следуют и фигурки других святых, деятелей церкви и ангелов в стенных нишах, они все разные, и даже выражения лиц у них разные. Зной и солнце воспаляют воображение, перед глазами растет вавилонская толпа строителей собора, каменотесов, скульпторов, гранильщиков, гравировщиков, живописцев, стекольщиков, рабочих, готовивших раствор и поднимающих на лебедках куски мрамора на высоту, чувствуешь их изнеможение от летней жары, видишь их лохмотья, дырявые башмаки, миски, из которых они едят прямо здесь, на улице, чтобы не отвлекаться от работы, ведь порой и работают они за миску этой самой еды, их огрубевшие руки, покрытые мраморной пылью, их загорелые лица, на которых руки тоже оставляют мраморную пыль… эти люди дышат мраморной пылью, бесконечной мраморной пылью, ибо сколько же нужно каменных составляющих разной формы и цвета, чтобы сложить мозаику для этой огромной махины в форме креста, призванной напугать человека своей массивностью и внушить ему страх перед чем-то высшим. Видишь деревянные леса кватроченто, не всегда надежные, представляешь, сколько вот таких простых и гениальных людей, чей гений нужен был лишь как средство возвеличивания божества, а не как ценность сама по себе, падали с этих лесов и погибали, умирали от труда или чумы, и никто не знает их имен, никому не нужны были эти имена, безымянные художники веками строили то, на что щедро отсыпали золота флорентийские дожи. Мастера выкраивают гроши из жалкого заработка для своих семей, покидают родные крохотные Сан-Лео, Марчану, Подджо, Пьомбино, Таламоне, Монте Арджентарио, Джаннутри, Питильяно, Аббадию Сан Сальваторе, деревни на склонах Амьяты, Монтальчино, Пьенцу и Монтепульчано, Монтеридджони, Колле-Вал-Д'Эльсу… И не было и мысли, что даже часть несметных средств, потраченных на божественную идею, дала бы им новое жилье, пусть скромное, школу для детей, пусть самую простую, дорогу получше, чтобы добраться из Флоренции до этих самых затерянных в глуши Джаннутри или Пьенцы.

Усевшись на мраморные ступени у палаццо Веккьо, поднимешь голову, и обнаружишь сплетение мужских и женских тел на античные сюжеты, созданные с избыточной пылкостью. И даже конь, укрощенный Гераклом, выворачивает свою мощную шею так, что видны надувшиеся вены и напряженные мускулы. И кровь начинает стучать в висках, обманутая блеском пресыщенных роскошью больших городов.

В полукруге арки, открывшей кусочек неба, чернеет точеный торс Персея с головой медузы. Работа Бенвенуто Челлини. Все же медуза не похожа на мертвое чудовище, она похожа на женщину после соития. Тем не менее, призыв на пьедестале «Ad astra» – «К звездам» напомнил об одном биографе Челлини, который утверждал, что в этой работе скульптора зашифрована суть любви мужчины к мужчине. Биограф также упоминал список отца церкви Климента Александрийского, где значились все влюбленные античные пары, и указывалось, что Персея любил сам Гермес.

Путь к вокзалу Санта-Мария-Новелла вел через рынок и магистрат, мелькали витрины с мороженным, ювелирно залитым узорами цветной глазури, орехов и шоколада. Лавки гобеленов, кружево и бархат, атласные банты на балетных туфлях, органза и шелковые розы. Уличный художник выводил аэрозольными красками на асфальте Джоконду. Осуждающе во все стороны света глядели глаза святых со стен собора Санта Мария-дель-Фьоре. В зеркальном отражении в прохладной полутьме кафе подавали кофе. На барной стойке красовался Давид из ярко-красного пластика, в сувенирных лавках был тот же Давид в виде брелоков, статуэток, пресс-папье, Давид в классическом стиле и в кислотных красках современного искусства, Давид, Давид, Давид…

Фонтан Нептуна затеял игру дьявола с небесным воинством, языческая естественность наготы персонажей этого театра залита потоком злых взаимных насмешек сил света и тьмы, пенистыми струями воды. Фонтан – это спектакль. Скульптурный фонтан полон аллюзий подсознания, откровенной сексуальности, не различающей любви и страсти, а собирающей их в одно неразличимое понятие античного оргиастического удовольствия. Искусность итальянских мастеров прячет под мифологическими образами искус заказчика, ведь для высшего света нет запретных тем, запреты существуют для народа.

У памятника Челлини думалось о жизни гения, о том, что захватывающая, мастерски задуманная и исполненная авантюра, и лишь она одна вытягивает человека на высоты жизни, авантюра большая или маленькая, уж кто на какую способен, иначе был шанс пропасть многим таким, как Бенвенуто, на стройке Дуомо, как тысячам безвестных мастеров.

Приближается вечер, уличные жонглеры и акробаты, банкиры, нищие, попрошайки, галантерейщики, женщины легкого поведения, цыгане – как и пятьсот, и тысячу лет назад заняты каждый своим промыслом под лучами заходящего солнца.

Продолжение следует…