Маятник. Часть вторая

ЛЕСТНИЦА В НЕБО

Ступени металлической лестницы ведут на жестяную крышу магазина одежды. Отсюда мы с Куколкой, моей подругой, пятилетние девочки, смотрим, как из школы возвращается Костя, первоклассник. Сентябрьский веселый ветерок подгоняет по асфальту красные кленовые листья. Костина голова мелькает среди листвы. И тут он замечает нас. Ветерок дует сильнее, Куколкина юбка вспархивает. «Мадам, вы, кажется, сверкаете», – Костя невозмутимо глядит снизу. Куколка краснеет и одергивает сарафан. Костя сворачивает в свой подъезд. «Ты слышала, как он сказал? Галантный…» – вздыхает Куколка.

С балкона нашего отеля хорошо смотреть, как ярко и мощно сияют звезды южного неба, как слегка колыхается белье на соседских балконах и покачиваются огромные веера старых пальмовых ветвей. В темноте, на стене напротив ярко светится узкий прямоугольник окна. Вдруг ставни хлопают, и желтый прямоугольник исчезает, словно его и не было. В безветренной ночи тонет теснота черепичных крыш. Уличный фонарь в узком проеме дворика бросает оранжевый конус света на приставленный к стене мопед. Чуть далее, за апельсиновыми деревьями, тянутся железнодорожные столбы, ночная электричка на Фаенцу коротко простучит колесами, негромко присвистнув, и исчезает. Приятно сидеть на нагретых ступенях лестницы, ведущей на крышу, ощущать себя немного над землей. Отсюда жизнь видится по-другому, как будто летишь невысоко и легко в прозрачном воздухе, над оливами и пеньями, в серебряном свете месяца, среди кучерявых очертаний облаков на небе бархатных угольных тонов.

Метафизическая лестница нужна, только если она устремлена в небо. Человек, взобравшийся по ней, кричит, как дядя Тео из «Амаркорда»: «Я хочу женщину! Я хочу женщину!».

GENIUS LOCI

Улица Гамбалунга, высокая и узкая, вся в сером камне, прячет свои богатства за холодным цветом высоких стен, создающих замкнутую тень. Внутри тенистого дворика, увитого плющом, за узорной решеткой скрипит, пропуская посетителя, тяжелая дверь библиотеки, где хранится первое издание «Божественной комедии». Бьет церковный колокол. На пустынной улице идет женщина, катит велосипед с корзинкой, откуда торчат пакеты с зеленью. Оставив велосипед у стены, она, перекрестившись, входит в ворота собора.

Дремлют полуденным сном восхитительные изящные городские усадьбы, окруженные высокими ажурными решетками, свешивая на улицу пышные ветви садов. Между ветвей, на доме юного поэта Джованни Пасколи хорошо просматривается табличка с надписью романтической и возвышенной: «Он жил здесь при подготовке души и разума к поэтическому творчеству…». Из высокого узкого окна меж тонких колонн доносится фортепианная музыка, через открытую ставню виден уголок тонконогой софы, ветер романтично треплет прозрачную штору.

Город ведет дальше, в этот вечер тихий и светлый. Над горизонтом тянется тонкая гряда облаков, подрумяненных закатом. Низкое солнце освещает камни моста Тиберия, белые, покрытые медными пятнами старого мха. Стальная вода реки недвижна, лишь изредка вспыхивает хрустальными бликами вечернего света. Яркие островки ряски замерли на поверхности воды вдоль берега. По ту сторону моста, вдали, торчат башенные краны, а перед ними, вдоль набережной нестройно теснятся домики под черепичными крышами, прижавшиеся друг к другу, и высится колокольня церкви Святого Михаила. Это Сан-Джулиано. Говорят, в каменной кладке моста есть несколько камней, заложенных Цезарем, и на них каждую ночь появляются слова послания императора, и быстро исчезают, что никто не успевает их прочесть.

Пожилой, благородный, модно одетый сеньор, красивый, с прямым римским носом, этакий щеголь в синей льняной рубашке, белых шортах и шляпе итальянской соломки прогуливает рыжего шпица. Его лицо сияет, когда он слышит вопрос: где найти народные рисунки на стенах домов, муралес, рисунки о Феллини?

Кто мы? И дом наш – где? Возможно, дом мы ищем там, где люди незатейливо и буднично, как рыбаки с берегов Мареккьи, воспринимают свой невод, улов и непогоду. И чтобы вернуться к своей собственной первозданной природе, мы ищем того, кто расскажет нам историю об этих людях беспристрастно и увлекательно, с мастерством непринужденным, таким, что рассказ этот покажется не придуманным, а существующим от века.

Невидимые следы людей оставались на мостовой Сан-Джулиано, живого, красноречивого и колоритного, и в его воздухе великий рассказчик находил свои образы. Вот и он сам, нарисован рукой неизвестного художника на стене дома, среди узких улочек Сан-Джулиано. Трава пробивается сквозь щели мостовой, возле стены прыгают воробьи. Размятый в руке листочек лимонного дерева терпко благоухает, сушатся скатерти на веревке, натянутой меж домов над улицей, во дворе рядом с кадками герани стоит крошечный красный автомобильчик «Пежо».

Градеска глядит со стены из темной комнаты, уперев тонкую руку в длинной перчатке на круглое бедро… Угощайтесь! Возможно, имена авторов этих рисунков хранят керамические таблички на дверях Сан-Джулиано: капитан Рампи Тибальдо, адвокат Лорна дель Пакко, семья Джирардели-Уголлини. Он их, плоть от плоти, естественное продолжение их жизни, их современник. Они любят его и сегодня.

Мы всегда вспоминаем. Плывем на большом корабле под названием жизнь. Почтенный синьор показал в сторону церкви – возможно, вполне возможно, здесь молился юный Феллини и его друг Тутти, и здесь грустит статуя Святого Луиджи, и плачет, когда Тутти трогает себя. Тихая, сдержанная радость незнакомого сеньора говорила лучше всяких слов, что Феллини здесь, с нами, вот пройдитесь, и вы поймете. Он никуда не уходил, возможно, он ненадолго уехал, но оставил записку, чтобы его ждали.

Солнце снижалось, тени становились резче. Тонкая девочка лет десяти в скромном платье и легких туфельках шла куда-то совсем одна по пустой вечерней узкой улице вверх, по направлению к большой дороге. Будто призрак из фильма «Дорога», она обернулась, гордо повела плечами, и двинулась дальше, словно взрослая, к большой дороге, горящей светом электрических фонарей и шумящей дорогими авто, пока горизонт не поглотил ее.

БЕЛЛАРИВА

В Римини говорят: даже если вы совершите путешествие по всей земле, вы никогда не узнаете столько, сколько расскажет вам море, море хранит больше знаний, чем что-либо на свете, только если вы способны заставить море говорить. Море правдиво. История и литература лгут, но литература лжет символически, стремясь к правде, история не стремится к правде, и потому лжет буквально. Вечный песок, пыль забвения… вечные волны, хэштег – море, #вечность.

Благословенные берега Адриатики, Эмилия-Романья – царство бугенвиллии, нежного, но весьма жизнестойкого цветка, который еще называют «бумажным». Белый, сиреневый, синеватый. Он здесь повсюду. Тонкие лепестки осыпаются на песок, отдавая свою красоту этой земле всю до конца. Спеет виноград, слышатся тягучие гласные в темпераментной речи наследники кельтов и римлян, их певучие интонации. Они ездят повсюду на велосипедах и мопедах, деликатно уступая дорогу прохожим и друг другу в невообразимой тесноте и суете узких улиц, везут своих крошечных малышей и корзины со снедью. И повсюду здесь морской ветер, соленый ветер, от которого вьются волосы.

Белларива, «прекрасный берег», оказался раем вполне осязаемым, районом отелей, мускатного винограда, олив и пляжей. День начинался, море играло лазурью. «Белла, чао!» – пожилой худощавый старик в черных шортах и соломенной шляпе помахал приветливо рукой. Он пытался выудить своего внука из-под лодки, лежащей на песке вверх дном: «Ну давай же, вылезай, Паоло! Нечего там сидеть!». «Чао!» – крикнул мальчишка, вылезая из-под нее. «Это мой внук! Откуда вы?» – спросил старик. Мальчик улыбнулся и тоже помахал рукой. «Меня зовут Витторио. Я вам расскажу про Тоскану», – сказал он.

Семья Витторио, его жена, дочь, зять, внук Паоло и его старшая сестра Джулиана сидели под зонтиками в шезлонгах. Витторио достал из сумки карту Тосканы, показал крепким, грубым от трудов пальцем: «Вот моя родина, а вот Флоренция. Мы с Энрикой работаем на экологической ферме, делаем вино, у нас фабрика, очень маленькая фабрика…», – он протянул мне бутылку белого вина. «Мой отец полицейский, он охраняет Палаццо Веккьо, – сказала Джулиана, – и если вы приедете во Флоренцию, он проведет вас ночью в музей. Вы бывали в музее ночью?..» Они хотели поговорить с незнакомым человеком, как будто ловили каждый момент жизни как ценность и как подарок, который надо использовать с радостью и разделить с другими, и делали это непринужденно и просто.

Аккордеон ресторанного певца на открытой террасе развлекал иностранцев старой итальянской песенкой: «Ты хочешь выглядеть американцем!.. Послушай-ка, кто тебя заставляет это делать? Ты танцуешь рок-н-ролл, ты играешь в бейсбол, но деньги на «Кэмел» тебе дает мамашина сумочка!»

Нежные, бархатные песчинки, нежное теплое море навсегда слиты для меня с прибрежным привалом римских солдат. Каков же процент человеческой крови, что остался в белой воде Адриатики за всю человеческую историю до наших дней? Или она поглощена, растворена среди песчинок и соли, и от нее ничего не осталось? Конечно, что тут скажешь, море пронизано страстью, оно может рассказать тебе больше, чем земля, если ты спросишь его о чем-то.

Продолжение следует…