Маятник. Часть первая

В руке учителя физики качается маятник, серый камешек на веревке. Раз-два, вправо-влево. Раз-два. Роланд Петрович качнул маятник сильнее, и время заторопилось. Маятник не знал прошлого и будущего, но своими глазами мы видели, как идет время. В то же время некий невидимый небесный маятник тоже двигался то быстрее, то медленнее, отсчитывая время нашей жизни.

Вечером Рональд Петрович повел нас в кинотеатр на фильм «Амаркорд». Пленка кинопроектора бежала, отмеряя время жизни других, не знакомых, но таких близких нам людей. В фильме шел снег, и юный темперамент героев кипел и противоречил дряхлой морали учителей: «Ты трогаешь себя? Ты знаешь, что Святой Луиджи плачет, когда ты себя трогаешь? – Пусть плачет себе на здоровье». Просмотренные кадры уходили в прошлое вместе со слезами и горькой иронией. Но навсегда остался привкус легкой грусти и надежды на лучшее. Мы выходили из кинотеатра в темноту города, и впечатления волновали, заставляя сердце биться сильнее, в эти моменты жизнь разворачивалась перед глазами во всей ее широте.

Красивое лицо Рональда Петровича, мужественное, скуластое, его аккуратные небольшие руки, громкий голос, его натура независимая и страстная, восстают в памяти часто, то удаляясь, то приближаясь. В моем городе детства учитель физики восхищенно рассказывал нам о романе «О, дивный новый мир» Олдоса Хаксли, только что вышедшем в журнале «Иностранная литература». Искренний и порывистый, голос его грохотал над школьной лабораторией: «Как, как вы могли его не прочесть?!», учитель трагически сотрясал руками в воздухе. Мой сосед по парте надувает презерватив, шарик плывет над партами, с грохотом лопается. Мы хохочем. Помню гнев Рональда Петровича, его раскрасневшееся лицо. Учитель громко кричал, но в этом голосе никогда не бывало злости, это был, скорее, праведный гнев.

Рональд Петрович требовал «легко понимать» устройство линзы, не усложняя, воспринимать своими глазами, и только потом переносить все на бумагу в виде формул и задач, расставлял линзы на кафедре рукой привычной и естественной по отношению к любимым вещам. И даже в этом чувствовалась его внутренняя сила и свобода человека, умного, доброго и строгого.

Троллейбус катил учеников с учителем мимо площади, ее осыпал снег, в ночном небе проплыло горящее неоновым огнем знакомое с детства изображение Ленина на фасаде обкома партии. «Хоть есть на свете много стран, куда хотим попасть, но всех милее город наш, где родила нас мать», – в голове все звучали слова простой песенки из фильма.

АЭРОПОРТ

Прошло много лет. Маленькое немноголюдное здание аэропорта Федерико Феллини дремало в июльской жаре. Хотелось узнать город Римини и его жителей, у которых «натура надменная, но щедрая, преданная, но упрямая», как говорил адвокат в «Амаркорде».

На автобусной площадке сразу по прилету украли чемодан. Служащие контор по аренде автомобилей, туристических агентств, провизор из аптеки, встрепенувшись от дремоты, поспешили за мной, на помощь. Наша маленькая взбудораженная процессия мигом домчалась до полицейского участка аэропорта.

Участок напоминал небольшой офис, все в нем было белым и чистым – столы, пластиковые стулья, конторские шкафчики. Пожилой жандарм неспешно принял жалобу, сетуя, что видеокамеры в аэропорту сегодня не работают, и вообще воров развелось до черта, но дело чести итальянской полиции приложить все усилия… Двое его коллег куда-то тихо удалились. Ощущение безнадежности моего дела уже переросло в смирение, когда меня окликнули снаружи: чемодан был найден.

Помню милые лица тех людей, работников маленьких контор аэропорта, обрадованных, счастливых завершением дела, улыбки на их лицах. Все запыхались от суматохи и беготни, но глаза просветлели, они уверяли, что Римини приветлив и прекрасен.

КИНОТЕАТР FOLGAR

Тени наклонных черепичных крыш отсекали солнечные лучи, стены домов отзывались на геометрическую игру солнца, принимая на себя прямые линии света и тени. Тонино Гуэрра писал, «слова звучат по-разному под дождем или на солнце». В июльском Римини солнечный свет заливал все вокруг, слова становились тяжелее, глаза уставали различать детали, хотелось обрести тень, чтобы вновь узреть четкие очертания предметов. Света было много, он становился осязаемым, его всеохватность придавала происходящему вокруг эпическое звучание, поскольку в окружающем пространстве царили только солнце, синее небо и светлый камень.

Пустынная, гладкая каменная мостовая пролегала вдоль хай-тековского невысокого здания банка, собора Малатестиана, полуразвалившейся римской аркады, небрежно поросшей кустарником.

Проспект императора Августа в полдневном зное навевал звуки и голоса древнеримской улицы, всплывали образами отдаленного времени гул толпы, грохот колесниц, несущихся на скачки, теснящиеся к стенам прохожие, торговцы, прячущие свои утлые прилавки от разгоряченных лошадей и клубов пыли. Блещущий буржуазной респектабельностью современный проспект Августа переносил через время и пространство, не давая забыть, тем не менее, его великое прошлое, напоминая о нем молчаливыми камнями римской мостовой, до блеска отполированной временем.

В тот день вдоль проспекта расположились ряды блошиного рынка. Звуки церковного колокола, плывущие навстречу, освящали эти бесчисленные предметы разных эпох: парадное зеркало в позолоченной раме, механическую машинку Зингера, модель каравеллы, гипсовую голову Нептуна, застывшие фонтаны люстр венецианского стекла, пасторальный пейзаж эпохи рококо, секретеры, хранившие чьи-то тайны, глазурь фарфоровых статуэток, блюдо с изображением битвы испанца с сарацином, портрет святого семейства, прислоненный к фонарному столбу.

Из кафе доносилась знаменитая песенка из фильма «Сладкая жизнь»: «Рынок иллюзий – самый потрепанный, на нем мы продаем славу и надежду, здесь вы можете купить и успех, но какую цену вам придется заплатить?..». Интересно, почему именно эта музыка звучала тогда, как будто кто-то неведомый знал, о чем я думаю? Нет, это, скорее совпадение, и мы отмечаем в окружающем пространстве то, что интересно нам.

Незаметный и скромный, в первом этаже жилого дома показался старинный кинотеатр Folgar, знакомый по тем самым кадрам из далекого детства. Здесь Тутти увидел Градиску, и забыл обо всем на свете.

Старый кинотеатр ждал реставрации. Деревянная овальная табличка облупилась, на грязном стекле желтела старая афиша «Фестиваль Фонда Феллини» с красноносой рожицей клоуна. Вход был заколочен фанерой, окна усыпаны следами дождя. Хорошо, что довелось увидеть кинотеатр первозданным, обветшалым и одряхлевшим, в таком виде он олицетворял то, старое время.

На террасе подали кофе. В тени он был дороже, чем на солнечной стороне террасы. Рядом высилась фигура Юлия Цезаря, подарок городу от дуче. Трагические глаза Мадонны с картины святого семейства взирали куда-то вверх, где на серой стене бронзовела памятная доска с барельефом суровым и немногословным: три оборванные веревочные петли виселицы, в память о трех казненных на этой площади участников Итальянского Сопротивления.

Я все еще здесь, на улочках Римини, воспетых Пасколе и Д’Аннунцио, среди птиц, домов и деревьев, и истертые воспоминания, подобно звукам плывущей в воздухе мелодии, наполняются яркими красками и свежестью.

Продолжение следует…