Возвращение помещика. Часть сорок вторая

Несколько крупных капель прыснули Мите в лицо. Потом, очередями-градинами, как слезы, они закапали по камням, зашлепали по крыше. Ветер утих, сумрак придвинулся к земле. Боковым зрением Митя увидел, как бескрайние поля на юге, видные в проеме чугунных ворот, резко приблизились, а потом расплылись дымкой-пеленой приближающейся бури.

Лицо Аленоны изменилось.

– Стой, где стоишь! – крикнула она.

Надька, хохоча, убрала руку с громоотвода.

– Нет!

Митя застыл. Аленона взялась за перекладину лестницы и крикнула:

– Ты о родителях своих подумала?! Твоя мать же с ума сойдет!

Ливень обрушился сплошным потоком, как будто воздух превратился в струи воды. Митя и Аленона опустили головы, чтобы не захлебнуться.

– Дура! Этот Максим, он давно на нас плюн… – донеслось до них.

Стук дождевых капель по крыше сделался оглушительным, как грохот пулемета.

И тут Митю словно прорвало. Промокший насквозь, он схватился за перекладины лестницы. И, рискуя сорваться, полез на крышу. Впрочем, вряд ли это было возможно, если бы не накрывающий пожарную лестницу козырек. Ничего не слыша в шуме воды, раскатах в небе, Митя переставлял руки и ноги, под мысленный монотонный голос классной учительницы: «Во время грозы ни в коем случае нельзя находиться в мокрой одежде и обуви, находиться возле молниеотводов…»

Поднявшись, Митя увидел прижавшуюся к металлическому пруту онемевшую от ужаса Надю. Вокруг ревело, кипело, без всяких материальных границ. Они были как будто внутри тучи, в центре сплошного водяного вихря. Если бы не металлическое ограждение вокруг края крыши, Митю давно бы смыло вниз.

Решение, в виде как будто нарочно оказавшейся за спиной девушки заколоченной хлипким листом фанеры, каморки голубятни, созрело мгновенно. Не обращая внимания на морщины дождевых волн, которые, обгоняя друг друга, текли по блестяще-красному, в ярко-коричневых пятнах, металлу, Митя пробрался к голубятне и одним рывком потянул фанеру. Ржавые, давно истлевшие гвозди, рассыпались трескучим порошком, и на Митю и Надю пахнуло спасительной сухостью. За все время, которое они просидели в голубятне, Надя не проронила ни слова. Она только всякий раз, когда гремел гром, прижималась к Мите.

Когда крышу потряс особенно мощный удар, девушка так сильно обняла молодого человека, что старые доски под ними затрещали. Еще немного, и Митя и Надя вывалились бы в чердак. Митя локтем уперся в какую-то металлическую коробочку. Сразу в голове промелькнула мысль: «Это с тех времен!» Но у молодых людей не имелось никакой возможности не только рассмотреть, но и достать находку. Надо было вскрывать треснувшие доски голубятни, к тому же здесь было тесно и сумрачно. Да и Надя явно находилась не в том состоянии.

Гроза закончилась так же внезапно, как и началась. Сперва посветлело, потом, поднявшееся из влажной пучины, показалось предзакатное солнце. Облака разошлись стремительно, как половинки исполинского занавеса. Выстроившись почти правильными рядами, они растаяли в разлившемся лимонном и зелено-льдистом сиянии. Это было воспоминание, отражение утра. Потом – краткий миг торжествующего дня, когда стало казаться, что время потекло в обратном направлении, но минутой спустя отчетливо проявившиеся признаки позднего вечера: солнце, больше похожее на блестящий, как новенькая монетка, кружок в еле заметном контуре, отливало багрянцем, красно-серые и фиолетово-сиреневые краски исподволь подбирались к отдаленным полям.

Митя помог Наде подойти к лестнице. Перекладины были скользкие, с них еще капала вода. Оба промокли до нитки. В прилипшей к телу курточке Надя напоминала выброшенную на берег рыбу.

Аленона ждала их.

– Ой, Надька, я так за тебя испугалась! – воскликнула она, как только девушка ступила на сырую траву.

Но девушка вместо ответа вдруг взяла руки Мити и Нади и соединила их. А потом, ни слова не говоря, медленно удалилась.

Молодые люди некоторое время стояли как оглушенные.

– Что это с ней? – наконец спросил Митя.

Аленона, словно забыв отнять руку, посмотрела на него с изумлением, а потом, улыбнувшись, покачала головой.

– Какие же вы, парни, бываете недогадливыми…

И Митя почувствовал как всем мелким обидам и разногласиям минувшего лета приходит конец, как они с Аленоной становятся одним целым.

*  *  *

Тем же днем запаянный ящичек с помощью школьного сторожа Константина и отца Аленоны был извлечен из голубятни и вскрыт Иваном Петровичем. (После конфуза с Кощеевым служитель Клио поразительно быстро обрел свою самоуверенность). Однако, памятуя о своем провале, на этот раз учитель не стал спешить с сенсационными выводами:

– Даже если это капсула времен коммуны, то и она представляет огромную ценность.

Но уже мгновеньем спустя его руки задрожали от волнения, а глаза засверкали, как у безумного, когда он начал разбирать аккуратно сложенные на дне ящичка пожелтевшие листы бумаги.

– Да вы знаете, что такое нашли?! Да вы знаете, что это?! Если только не подделка… И все это время… Я как чувствовал! Но такое кто будет подделывать? Это не надпись на кортике выгравировать.

Аленона посчитала нужным заметить:

– Вообще-то капсулу нашли Митя и Надя.

Иван Петрович как будто не расслышал. Он весь пребывал во власти находки.

– Подумать только: все это время недостающие листы Катиного дневника были здесь же, можно сказать… над шкафом школьного музея!

Наконец учитель начал взволнованно читать:

Мая месяца пятого дня 1893 года. Здравствуй, мой милый дневник. Сколько времени прошло? Меньше года, но на самом деле – целая жизнь! Когда я стала другой, повзрослела? Наверное, в тот теплый осенний день, когда подобно Татьяне Лариной вошла в опустевшую комнату, в которой долгое время в комнате фельдшера в Москово проживал Валентин.

Я увидела множество книг. Мне повезло попасть в библиотеку студента до того, как она была разгромлена полицией. Я думала обнаружить там учебники по статистике, праву, социал-демократические прокламации, ища, на самом деле, письма, дневник. После завершения истории с похищением фамильных сокровищ, дуэлью, в моей голове была только одна любовь. Но я нашла нечто другое.

Я нашла отчеты и свидетельства о страшных злоупотреблениях о голоде, разразившемся в России два года назад. Я с негодованием для себя открыла факты умалчивания нашим правительством размеров американской помощи. Потом я стала читать брошюры, в которых просто, доходчиво и, что самое главное, убедительно излагались взгляды на всю историю России. Но какова оказалась эта подлинная история моего отечества? Тут были выдержки из запрещенных прежде трудов Кюстрина, стихи Мицкевича. Я увидела целую череду клятвопреступлений, скотства власти и покорность безумно угнетаемого в течение сотен веков народа.

Нисколько не думая о редкостно-теплой погоде за окном, весь октябрь, придумав «болезнь», я проходила к г-ну Ландсбергу. Добрый фельдшер, скучая по своему сыну и словно предчувствуя будущий арест Валентина, отнесся ко мне с необычайной чуткостью и вниманием. Но мне была нужна только библиотека. В один месяц я прошла весь университетский курс. Я уже думать не могла о золотых монетах, интригах Брудинских, нашем вишнево-яблоневом саде. Иной, широкий правдивый мир открылся передо мной.

Наше бездарное правительство, без конца говоря о том, что народное правление, парламент и даже земства не нужны и вредны, только приближает катастрофу. Правительство успокоилось после жесткой реакции на последнее цареубийство. Но оно забыло, что цареубийства в России не редкость. К тому же, после голода в городах стало много простых мастеровых, крестьян, которыми движет справедливое негодование. Говорят, что теперь любой ребенок может сделать взрывное устройство из пустой консервной банки и аптечных препаратов. И в это время наш царь удит рыбу и ждет, что Европа подождет. Европа, может быть, и подождет, но история дама капризная, она ждать не будет!

Ну ладно помещики, этот вымирающий и уже просто анекдотический класс. А что же новые русские промышленники, землевладельцы-капиталисты? Где их сострадание к рабочим? Где их требования к правительству? Вместо того чтобы желать настоящих реформ, они сами готовы изваляться в грязи и запустить жадную руку в государственную казну, платить взятки начальству, но только бы не поступиться копейкой своих бессовестных, не виданных нигде в мире, прибылей. Тысячу раз был прав наш поэт Некрасов:

Грош у новейших господ

Выше стыда и закона;

Нынче тоскует лишь тот,

Кто не украл миллиона.

Что ни попало – тащат,

«Наш идеал, – говорят, –

Заатлантический брат:

Бог его – тоже ведь доллар!..»

Правда! но разница в том:

Бог его – доллар, добытый трудом,

А не украденный доллар!

Третьего августа 1893 года. Прощай, мой дневник! Теперь все конечно. Несколько дней назад мне передали, что Валентин умер от чахотки на каторге. Умер прекрасный, думающий, честный молодой человек, вступивший в борьбу со свинцовой, непробиваемой мерзостью закостеневшей власти.

А до этого? Ужасный обыск, сопровождаемый янычарской жестокостью и издевательствами. Добрейший г-н Ландсберг поседел в один день и лишился всей клиентуры. Пристав Александр Федорович превратился в чудовище, разом утеряв все человеческие черты… Впрочем, были ли когда-то они у него, верного и тупого сатрапа? К счастью, мне удалось спрятать револьвер.

Несколько месяцев г-н Нечиплюев имел наглость ездить к нам, «пострадавшим», и во время обедов хвастаться своим «блестящим» расследованием. Его самоуверенность доходила до того, что он не стеснялся признаться в самых возмутительных приемах, достойных своей подлостью царской охранки. Даже нашумевший взрыв железнодорожных мастерских в Уфе, унесший жизни случайно оказавшихся рядом с помощником губернатора десяти рабочих, был подстроен. Бомбу бросил вовсе не Валентин, собравший мирную сходку, а нанятый провокатор. Даже отец и мать почувствовали себя неловко. Я же стала ссылаться на головную боль, чтобы избегать впредь присутствия Александра Федоровича.

Моя ненависть к этому человеку, нет, зверю в обличье человека, постепенно росла и крепла. И только надежда, что Валентин сможет бежать с каторги, удерживала меня от рокового поступка. Но теперь меня больше ничего не удерживает. Однако я не хочу вмешивать в дело моих родителей. Они меня не поймут и я их не пойму, по крайней мере – сейчас…

– Это все… – заключил Иван Петрович.

– Значит, Катю застрелила… полиция, когда она попыталась совершить покушение на этого Нечиплюева? – предположил Митя.

Иван Петрович надул щеки.

– Это как-то слишком смело и безрассудно. Хотя, впрочем…

Аленона закончила его мысль:

– Катю застрелили, когда она готовилась совершить покушение. Может быть, она сама пригласила Александра Федоровича на свидание, якобы желая раскрыть еще одного скрывающегося в уезде социал-демократа, однако полицейскому удалось выстрелить прежде, чем девушка использовала револьвер или бомбу. Но перед этим Кате удалось спрятать окончание своего дневника в голубятне в запаянном ящичке. Только кто знал, что когда оно уже пролежит четверть века, имение будет реквизировано.

Окончание следует…