Возвращение помещика. Часть сороковая

*  *  *

Через десять минут они сидели на диване под бутафорским ковром с аляповатыми березами и лебедями. Ополовиненная бутылка мартини хрустально-чаевым маяком стояла на столе.

Аленона долго не решалась пить, а потом вдруг залпом отхлебнула из стеклянного, с желтоватой зеленью у основания граненой ножки, бокала. Митя не сразу сообразил, что вино может быть таким коварным.

– Мне «Мартини» Игорь всучил, – сказала девушка, смелым и небрежным движением снимая бутылку со стола. – Я брать не хотела. Но он почти насильно всучил. Сказал, что придет ко мне в гости.

– А я вот взял и пришел.

Аленона кивнула.

– Да, ты не промах. Но, вообще-то, это я тебя позвала.

– Что так вдруг мнение поменяла? – Митя хотел добавить «вроде как планировала от меня избавиться», но сдержался.

– Все люди рано или поздно меняются. – И тут уголки чуть приподнявшихся, превратившихся в малиновые мазки губ выдали ее. – Время от времени.

– Как ты?

– Как мы. Дай я тебе подбавлю, а то у тебя совсем нет.

Чайно-янтарная струйка мартини журчащей струйкой побежала в подставленное нутро рюмки.

Повисла долгая пауза. Митя не хотел говорить. Он чувствовал, как в его голове поднимается высокая, до неба, волна, как ближе, ярче, делаются бездонно-черные очи Аленоны, как пунцовым блеском горит ее немного широкое, но бесконечно изящное лицо с тонкими дугами бровей…

– Митя, Митя, какой же ты дурак!.. – вдруг воскликнула Аленона. – Надька же влюбилась в тебя! Она все это время тебя любила…

Митя, покраснев от смущения, вспылил.

– Что за глупости?!

Но Аленону уже нельзя было остановить.

– Так. Для начала тебе нужно будет сделать паузу. Пусть Надька немного успокоится, а то я ее знаю, она тихая-тихая, а потом возьмет и что-то такое выкинет. Это она все с …

Тут, еще не закончив мысли, Аленона ударила себя по лбу.

– Ой, какая я глупая! А еще подруга называется! – Она страшно посмотрела на Митю, так, что у того заломило спину.

– Митя, теперь я все поняла.

– Что все?

– Я поняла, что призрак девушки все это время существовал на самом деле. Помнишь, тогда, на кладбище? А еще раньше, когда мы клад нашли, нам с тобой дядя Гера про призрак девушки рассказывал?

– Кажется, у нее на шее была ленточка, как на фотографии Кати Кощеевой, – вспомнил Митя. – Но причем здесь Надька? Ты что, хочешь сказать, все это время Надька следила за нами? Постой, кажется, Надька что-то говорила про театральные платья.

Аленона, поставив бокал на стол, придвинулась к Мите, и он почувствовал ее горячее, будто исходящий жаром полдневный луг, дыхание.

– Ты должен поклясться, что никому не скажешь.

Девушка сказала это, таинственно и соблазнительно округляя губы, не замечая выбившегося из-под юбки блестящего колена.

Митя кивнул.

– Знаешь, я ведь совсем забыла, что это уже с ней было в детстве.

Мите требовалось сделать выжидающую паузу, но он не мог противиться нахлынувшему с шумом в ушах желанию протянуть процесс лицезрения Аленониной коленки и сладко-волнующего ощущения еще нетелесной близости. Он глупо переспросил.

– Что было?

– Ты вообще не слушаешь меня? – возмутилась Аленона. – Дело в том что… Надя лунатик. Встанет ночью и выйдет на улицу в одной сорочке. А потом утром проснется на чужой скамейке и ничего не помнит. Ужас какой-то. Ее, между прочим, к врачам родители возили. Врачи сказали, что это пройдет с возрастом. А потом, бабушка Тулвика ей красную ленточку на запястье хотела повязать, но Надя сказала, что не надо, потому что у нее уже все прошло.

«Почему Аленона без конца говорит о ней? А на меня, выходит, как на парня, ей наплевать», – с раздражением подумал Митя.

Он собрал все свое мужество. От ответа на этот вопрос теперь зависело все. Но в самый последний момент зачем-то спросил:

– Аленона, а ты… Тебе Алиса ничего не рассказывала?

Девушка смерила его пристальным взглядом.

– Ну, вообще-то, кое-что слышала.

Митино сердце как будто ужалила оса. Остро-обжигающая боль разорвала мышцы, бездушным колуном ударила по стеклянной хрупкости подспудно лелеемых с первого дня знакомства с Аленоной планов. Он был сам виноват в том, что упустил Аленону, поддался нелепой обиде.

– Помнишь, когда мы за грибами ездили, а я еще за тобой погнался? – неожиданно спросил Митя.

Лицо Аленоны озарила таинственная, как вечерняя заря, рассеянная улыбка.

– Да-да, конечно помню!

– А то, как мы по берегу Белой прогуливались?

– Еще бы. Это же было совсем недавно! Кстати, тогда о чем вы там с Надькой говорили? – зазвучали в голосе девушки ревнивые нотки.

– Да ни о чем. – Митя покраснел, поняв, что отрезает себе пути к отступлению. – Она мне никогда не нравилась так, как ты.

Аленона приложила ладонь ко лбу.

– Ой, кажется, мне больше нельзя!

– Между прочим, мы еще ни разу не целовались, – заметил Митя.

Девушка упоительно хихикнула, так, что губы ее вспыхнули в полутьме двумя розанами.

– Это легко исправить. Только ты точно уверен, что Надька тебя не интересует?

– Точно.

– Ну, ты бы сразу сказал, а то тут я разоряюсь как последняя дурочка!

Аленона вдруг сникла, приложившись к Митиному плечу.

– А у тебя правда нет папы?

– Он умер, когда мне было два года, – пробормотал Митя. – И вообще, я его совсем не помню.

– А я вот, маму свою тоже чуть-чуть помню.

– А еще что ты помнишь?

– Ну, как мы с Надькой в кукурузном поле играли. Знаешь, это так жутко: кукуруза высокая, а как трактор работает – не слышно. А иногда, вообще – заблудишься.

– Что еще?

Аленона, улыбнувшись, сказала:

– Один раз нас предколхоза чуть не поймал. Прикинь, у Надьки мешок лопнул, когда она через дорогу перебегала. Я ей кричу: «Бросай, ненормальная!» А она ничего не слышит, собирать села. Тогда я ее буквально за руку в лесопосадку вытащила.

– Зачем вам столько кукурузы нужно было? – усмехнулся Митя. – Ее же много жрать нельзя, живот болеть будет.

– Скотину кормить. Мы же ее не только одним хлебом кормили.

– Интересно, чем же еще?

– Солнышками. Ну, то есть подсолнухами.

– С семечками?

– Конечно, без семечек. Семечки мы сперва выковыривали, а потом сушили.

Митя, поставив пустой бокал на стол, хотел спросить, что все-таки было между Максимом и Аленоной на спуске к Бирскому парому, но потом подумал: «Какая разница? Главное, что Аленона сейчас рядом».

Правая рука Мити легла на ее обжигающе нагое колено. Левая, обтекая спинку дивана, на скомканное плечико футболочки. Аленона, невесомо приобняв Митю, нежно поцеловала его в щеку. Один, потом, через мгновенье, другой раз…

От волнения у Мити пересохло в горле.

Дальше, уже в стремительно надвинувшейся вслед за редким собачьим лаем за окном быстрой ночи, речи, не привязанные к конкретным движениям, – все они слились в череду взаимных, разной степени глубины и длительности, объятий, – потекли свободно.

Аленона. Девушкам нравятся смелые парни. А – ты смелый. Может, даже слишком.

Митя. А чего ты раньше от меня бегала?

Аленона. Потому что ты мне не нравился. (Пауза). Ну, нравился, конечно, как друг, но ты был таким… Ну, короче, не буду говорить, а то обидишься.

Митя (чувствуя, как натягивается кожа на лице). Да пошла ты.

Аленона. А вот хамство…

Митя (вскакивая с дивана). Ну, так оставайся со своими ручками и карандашами.

Аленона (вцепляясь в Митю). Да постой ты!

Митя (недовольно, садясь). А Игорь?

Аленона. Что Игорь?

Митя. С ним как? Он тоже крутой, типа Максима?

Аленона. Смеешься? Надо же было хоть раз взглянуть, как люди-то живут. Вот, погоди, его отчим скоро председателем агрофирмы заделается, тогда фиг к ним попадешь. Кстати, я слышала, у него девушка появилась. Вика ее зовут.

Митя. А Максим? Все-таки ты к нему что-то чувствовала?

Аленона. Максима посадили. Он мне письмо, между прочим, написал. Хочешь почитать?

Митя (расслабленно). На фиг. Не хочу.

Аленона. Зря. Прикольно. Потому что на самом деле не он написал, а его сокамерник. Вообще, умора. Типа он вытащил письмо Максима из конверта, и свое вложил, потому что Максим обманщик.

Митя. А за что его посадили?

Аленона. Помнишь, он про какие-то дела все говорил, с пацанами в городе?

Митя. Помню.

Аленона. Ну так вот, они с ребятами крышу комка разобрали, а потом, когда последний ящик стали вытаскивать, их менты накрыли.

*  *  *

Затянувшимся мгновеньем спустя…

«Этого не может быть, потому что слишком похоже на сон, потому что все повторяется…» И тут Митя по-настоящему испугался. «Это будет как с Надькой?»

Они долго целовались в губы, примериваясь друг к другу. Аленона целовалась очень правильно. Потом Митя повернулся к девушке всем телом. Аленона упала на спину, вскинув голову, часто дыша. Митя так и не избавился от привычки дуреть в этот момент от счастливого предвкушения.

Выпростав руку, Аленона нечаянно смахнула с трюмо пластиковый стаканчик с ручками и карандашами, которые миниатюрными бревнышками с грохотом покатились по полу…

Ее рот был как нутро персика. Язык – перекатывался, ласкал Митино нёбо плотненькой сливой. На этот раз все было как в первый раз, все было совсем не так, как с Надькой или Алисой-Анжелой. Прочерчивая траекторию, Митин язык впился в Аленонину шею. Тело девушки, будто пронзенное спицей, выгнулось, опало. Сотрясаемая судорогами, Аленона потянулась к его спине.

– А… не надо, – простонала она.

Митя недоуменно поднял голову.

– Тебе не нравится?

– Ну нет, – смутилась Аленона, – почему, нравится.

Наконец у Мити устал язык. Он откинулся на бок, не чувствуя простыни.

Тьма под потолком приподнялась. Рядом лежала, Митя никак не мог поверить в это, Аленона! Он видел абрис ее черных волос и проглядывающее через два узких потока разметавшихся локонов, округлое, как маленький купол, плечико. Голова девушки чуть приподнялась, ресницы на закрытых полусферах век затрепетали как отростки на венчике актинии.

Аленона всхлипнула.

– Тебе же Надька нравится.

– Кто тебе сказал? Она мне совсем не нравится. – Митя рассмеялся.

– Почему?

– Потому что у нее худые колени и тощая задница.

– Ой, разве можно так говорить о девушке! – неохотно и неубедительно рассердилась Аленона. – Не забывай, она моя лучшая подруга!

…Некоторое время Митя сидел, недоуменно уставившись в наполняющую комнату полутьму. Бледный лунный свет, пробивавшийся в окно, только нагнетал тоску. За сервантом тупо тикали ходики. Только сейчас Митя понял, как они шумят.

Продолжение следует…