Возвращение помещика. Часть тридцать девятая

Актеры принимались бегать, скакать по квартире, завывать на все лады.

– Они, что, все с ума посходили? – не выдержал в этот момент Митя-зритель.

Аленона дернулась в кресле, как будто ее ударило током.

– Ты ничего не понимаешь. Это сцена символизирует бред Мити.

– Глупая музыка.

– Не мешай, дай послушать.

Следовал мелодраматический поворот. Французский дедушка умирал, оставляя внуку состояние в долларах. Сцена похорон в капстране пропускалась с зубоскальным ехидством. Якобы КГБ не разрешало выезд съемочной группы заграницу.

Митя заявлял, что ребенок от него, и он женится на Александре. Притязания опекуна на распоряжение наследством парировались замечанием о том, что заключение брака автоматически влечет за собой наступление совершеннолетия.

Надвигался неумолимый хэппи энд. Появлялся нераскаявшийся Абдулов. Толик наезжал на него. Режиссер напоследок снова впадал в музыкальное шулерство к музыкальной вставке. С экрана взывал сказочно восточный Сарданапал:

Сарданапал, надменный азиат,

Зачем мой шкаф служил тебе жилищем?

Мы шествуем по улицам и свищем,

Сзывая всех в далекий райский сад.

Но сгнили их конкретные умы

В процессе потребления продуктов.

Что им с того, что твой кузен-кондуктор,

Наследный принц Уфы и Костромы.

Митя удивился.

– При чем здесь Уфа?

– При том, – отмахнулась было Аленона, но, видимо, сообразив, что в фильме больше не может быть ничего интересного, пояснила: – Умы-Уфы. Подходит по длине слова и окончанию.

Пока по экрану медленно, как листья по воде, плыли титры, Митя смотрел на неподвижный профиль Аленоны и чувствовал, как сжимается сердце.

Когда Игорь захрапел, они тихо вышли из предколхозовского дома.

*  *  *

Путь до Альгино оказался неблизким. Митя чувствовал, как между ним и Аленоной расширяются, а потом вновь сужаются неведомые пространства. Но даже теперь он чувствовал свою беспомощность. Аленона, как нарочно, молчала.

В темноте, чуть обозначенные призрачным светом луны, выныривали различные объекты: копны сена, колхозные сооружения, брошенные сеялки, но чаще – обычные пробелы в виде лугов, рощ и глинистых склонов.

На альгинском взлете, у старого пруда, Аленона вдруг тихо сказала.

– Ладно, Мить, я дальше сама одна пойду. А то вдруг мачеха меня засечет. Но ты на Игоря не обижайся. Ты что, забыл? Ему ведь Раис Габдрахманович не родной отец, а отчим.

*  *  *

Когда Митя пришел в Сатурнеево на дискотеку, в клубе расхлябанно, с раешным завыванием и шипением, гремела прошлогодняя музыка. Вращающийся под потолком шар бросал электрически-яркие блики на головы танцующих. Танцзал был довольно большим помещением с убитыми, посеревшими от пыли и табачного пепла, дощатыми полами. Ближе к обитой рейками стене возвышалось нечто вроде барной стойки. В нише под ней располагалось все богатство – кассетный магнитофон и старенький усилитель. К потолку напротив крепились панель с цветомузыкой и две колонки.

Сатурнеевско-альгинская молодежь резвилась с беззаботным апломбом. Сизый табачный дым щипал глаза. Митя еще никогда не видел такого обилия косметики на девушках. Грубость деревенских лиц возмещалась старанием, с которым были нанесены килограммы туши и теней. От зелено-синих оттенков бросало в дрожь. Молодые люди были одеты без свойственной городским пижонам элегантности, то есть довольно безалаберно. Кто-то пришел в сером рабочем комбинезоне, прямо с тракторной станции, распространяя вокруг себя плотный запах смазки, тосола и дизтоплива. Кто-то надел брюки и рубашку, разнообразив наряд вельветовым пиджаком или кооперативной ветровкой. Девушки щеголяли футболками и пуловерами. По моде конца 80-х, широкие воротники свисали чуть ли не до локтей, открывая голые шеи и плечи. Огромные пластиковые клипсы и уже вышедшая в городе из моды химка всплывали редкими экземплярами. Несколько девиц в брюках сидели как на похоронах. Своим великолепием они отпугивали потенциальных кавалеров, которые предпочитали уходить за стойку или в расположенную за стойкой аппаратную. Там, по слухам, как гном в заколдованной пещере, сидел Валерка и наливал самогон.

Ближе к полуночи приехала бежевая «Волга» из Новодесяткино. Парни оживились, изготовившись к драке за честь местных дам, но новодесяткинцы, словно предчувствуя недоброе, предъявили пропуск в лице двух уже немолодых женщин со вставными зубами.

Митя сидел на скамейке перед входом. Ему вполне было достаточно наблюдать за происходящим вокруг. Неожиданно рядом захихикали, и Митя увидел выросших как из-под земли Алису и Анжелу.

– Мне нужно с тобой поговорить, – произнесла Алиса, загадочно округляя глаза.

Митя, поднимаясь с места, тоскливо кивнул, а потом спохватился.

– А Анжела?

На глупеньком лице Анжелы разлился стремительный румянец. Алиса не дала подруге сказать:

– Она тоже с нами пойдет. Ты… не против?

«Обе, и еще спрашивают?!» – пронеслась в голове Мити невероятная мысль.

Глава XIX. Девушка-лунатик

Следующий день начался лениво. Когда Митя подошел к зеркалу, он увидел худое осунувшееся лицо с большими синими кругами под глазами. Тело ныло, как будто его пинали.

После обеда, сам не зная зачем, Митя поплелся в Сатурнеево. День был неопределенный – не солнечный и не пасмурный. Надя сидела на скамейке в простом сиреневом халатике и с отсутствующим видом грызла семечки. Увидев Митю, она вдруг улыбнулась.

– Я одна сегодня дома. Зайдешь?

В доме царил полумрак. Было тихо, как лунной ночью на кладбище. Надя усадила Митю за стол, а сама пошла переодеваться.

Она предстала перед ним в том желтом платье, перед тем как случилось это. Глаза – черные, завлекательно подведенные тушью, соблазняли какой-то вопросительностью выражения.

Митя почувствовал, как неприятные мысли отступают. Надя с прежде нехарактерной для нее грацией села на стул, положив ногу на ногу.

– Я давно хотела спросить, – начала она сладким голосом. – У вас с Аленоной было что-то?

Через тонкую материю брюк Митя почувствовал холод плохо ввинченной в табуретку шляпки болта.

– Что ты имеешь в виду?

Надя хмыкнула и с какой-то подозрительной жалостью покосилась на собеседника, так, что один уголок ее губ приподнялся.

– Ну, вы хоть целовались по-настоящему, взасос?

– Нет, конечно.

– Я так и знала! – рассмеялась Надя и, переставив сверкающие, как лезвия ножниц, голые ноги, встала, чтобы разлить чай по чашкам.

Митя понял, что пришло время наконец поговорить серьезно. Надя нравилась ему, но и только. Он не мог постоянно думать о ней, как об Аленоне.

– Там, в каптерке, много всяких реквизитов, – сказала Надя. – Мы с Аленоной, когда учились в третьем классе, лазили в нее через чердачное окошко.

– Зачем?

– Чтобы посмотреть на платья как у царевен. Кстати, Аленона сегодня ко мне обещалась зайти. Она забыла кое-что.

Мите тотчас представилась отдающая бергмановской сюрреалистичностью картина. Две девочки в коричневых школьных платьицах и черных фартучках стоят в заваленной театральным реквизитом каптерке. Неровный свет наполовину оплывшей свечи отражается от фальшивых изумрудов и сапфиров, криво пришитых к аляповатым сарафанам, камзольчикам и тюбетейкам. В дальних углах, затянутые паутиной, угрожающе, словно тела загубленных разбойниками жертв, громоздятся плакаты на производственно-политическую тему.

– Может, вина? Я знаю, где его мама прячет, – сказала Надя.

Митя отрицательно покачал головой.

– Неохота.

Надя в полный рост отражалась в мутном зеркале, заключенном, будто в рамку, в ворох конвертов, открыток, разноцветных шелковых лент и ниток. С голыми коленками она напоминала бесчувственную статую.

– Хочешь, музыку послушаем?

– Лучше в другой раз.

Лицо Нади вспыхнуло.

– Вот заладил, неохота, в другой раз!

Митя поднялся с дивана и, холодно попрощавшись, направился к двери. Когда он взялся за ручку, Надя одним прыжком подскочила к нему и, развернув к себе, прокричала:

– Ты что, до сих пор ничего не понял!?

Он поразился тому, как она стала отталкивающе неприятна. И без того узкие губы перекосились, как высохшая рама, кожа на подбородке и под глазами потемнела, будто надкусанная мякоть яблока.

– Что не понял?

– Ты притворяешься или с рождения такой?! – взвизгнула Надя. Ее плечи затряслись. В уголках сузившихся глаз выступили слезы. – Аленона! Все это время! За твоей спиной!

Митя с любопытством, смешанным с жаркой растерянностью, глядел на девушку, чувствуя, как от недоброго предчувствия дубеет затылок.

Внезапно успокоившись, Надя бессильно опустила руки на узкие бедра. Ее жидкие волосы вдруг обрели чеканную густоту.

– Она обманывала тебя, – сказала девушка глухим голосом. – Все это время бегала на свидания к Максиму.

Митя почувствовал, что ему не хватает воздуха.

– К Максиму?

Жаркая ненависть захлестнула его. И дело здесь было не в том, что Аленона встречалась тайком от него (догадаться было проще простого, взять хотя бы последний случай на пароме в Бирске). Чувство ревности еще не успело приобрести свойственные более позднему возрасту размах и глубину. Оно остывало быстрее, чем налитый в чашку кофе. От него еще попахивало пластмассовыми игрушками и типографской краской школьных учебников. Дело было в факте недоверия.

«Но Надя, она что, решила, что вот так может вмешиваться в наши отношения? – зло подумал Митя. – Быть свидетельницей его позора? Любит Аленона его или нет? Надя, Аленона… Плевать, все они одинаковые».

– Знаешь что… – сказала вдруг Надя твердо, чеканя каждый звук. – Катись-ка ты отсюда!

Митя дернул ручку двери. И девушка снова не вытерпела:

– Ты здесь третий, лишний! Разве не понятно? Да мне Аленона про тебя столько наговорила!

Молодой человек насторожился. От его самоуверенности не осталось следа.

– Что наговорила?

– То, что она не знает, как от тебя избавиться! Ты ей мешаешь! У них отношения, любовь. Понимаешь? А ты тут со своей дурацкой дружбой суешься!

Лицо Мити зарделось.

– Врешь ты все.

– Ха. Я так и знала, что ты мне не поверишь. Хорошо. Тогда я тебе покажу.

Она подвела Митю к столу и выложила перед ним клочок бумаги, на котором было что-то написано круглым красивым почерком Аленоны.

– Читай! Она у нее из тетради как-то выпала.

Буквы, словно охваченные пламенем, заплясали перед Митиными глазами: «М. Я тебя не люблю».

*  *  *

Увидев Аленону, Митя, как ошпаренный, отскочил от нее.

– Привет… Что это с тобой? – удивилась Аленона.

– Как будто сама не знаешь!

Аленона пожала плечами.

– Что я должна знать?

Ничего не говоря, Митя вытащил записку.

– На, читай!

Быстрая, как пронесшаяся над речной гладью чайка, тень скользнула по лицу Аленоны.

– Откуда это у тебя?

– Сама догадайся.

На лбу девушки двумя тучками, словно над зеленым полем, сошлись легкие складки.

– Надька дала?

Митя нервно рассмеялся.

– Дала…

Аленона аккуратно сложила листок в карман.

– Нехорошо чужие записки…

До молодого человека дошло не сразу.

– В смысле, чужие?

– А вот так, чужие. Это я Максиму когда-то написала, а Надька, может быть, решила, что тебе! – рассмеялась девушка.

– Но там же написано М, то есть – Митя.

– Вообще-то Максим тоже на М.

Молодой человек, покрываясь пунцовыми пятнами, хлопнул себя по лбу.

– Какой я осел!

– Ладно, не бери в голову. Если бы Надька не устроила сцены, ничего бы не было. У тебя как вообще сегодня со временем? Может, зайдешь? Я сегодня одна: папа на работе, а мачеха к родичам в Бирск уехала.

Продолжение следует…