Возвращение помещика. Часть тридцать четвертая

Наконец американец, щурясь, громко откашлялся, неспешно встал. Включили динамики на полную мощь. Выйдя к трибуне, внук Кощеева сказал:

– Я не умею произносить пышных речей. Но мне очень понравились образцы здешнего фольклора. Вот как отзывались крестьяне о коллективизации. Разрешите, я зачитаю.

Раис Габдрахманович еще больше насторожился. Кощеев, достав бумажку из кармана пиджака, принялся сеять диссидентскую смуту:

– В деревне не поняли, что такое, «темпы коллективизации», послали ходоков в Москву. Там объяснили: «Если у вас 10 коров, то на будущий год будет 50. Понятно?» Вернулись в деревню. «Был 1 покойник – будет 5. Неурожай на 100 га – будет на 500 га. Понятно?»

О чем говорит этот анекдот? О том, что даже в мрачные тридцатые годы русские крестьяне сопротивлялись кровавой сталинской диктатуре. Сейчас много говорят о продовольственной программе. Какое теперь самое распространенное блюдо? – Вырезка из «Продовольственной программы».

Митя беззвучно рассмеялся. Хотя он особо не интересовался политикой, но даже ему было известно, что продовольственная программа лет пять назад, если не больше, канула в историю вместе с «Прожектором перестройки» и кухонными посиделками на «Взгляде».

– Скажите, какие основные препятствия перед колхозным хозяйством в выполнении «Продовольственной программы»? – Их четыре: весна, лето, осень и зима.

А теперь – серьезно. Я благодарен вам за то, что вы сохранили дом бывших землевладельцев Кощеевых. Теперь там учатся дети. Мой дед и отец были бы счастливы знать, что их мечта о том, чтобы инородцы перестали болеть трахомой и сифилисом – исполнилась. Я благодарен за кортик фельдшера Ландсберга и бумаги Брудинских, но… мне нечего в ответ подарить, кроме признания, которое я должен был сделать еще много лет назад!

Раис Габдрахманович насторожился. Иван Петрович весь поддался на стуле вперед, не смея вздохнуть.

Глаза Кощеева вспыхнули, как гирлянды на новогодней елке.

– Проклятье тяготеет над деревней. До меня уже дошли слухи о страшном пожаре, о поголовном пьянстве колхозников и воровстве, принявшем космические размеры. Я старый слабый человек и не знаю, что нужно сделать. Спиритизм нынче не в моде, его все бранят. Однако как объяснить то, что я видел, когда летел сюда в самолете над облаками? О, моя Katrin. Я знаю, она может быть среди нас сейчас… Но я принял твердое решение. Я хотел рассказать о том, как мой отец нечаянно повлиял на расследование обстоятельств смерти Katrin, а потом – назвать имена истинных убийц, но теперь вижу, что этого никто не поймет. Так пусть грянет гром, и сама Katrin даст неопровержимое и единственно верное свидетельство о настоящих причинах прозвучавшего в августе 1893 года рокового выстрела.

Все стали оборачиваться, словно поверили, что за их спинами стоит призрак. Больше Кощеев не смог произнести ни слова. Он закрыл лицо руками и, сойдя с трибуны, обессиленный, опустился на свое место.

Раис Габдрахманович, хмурый и злой, кивнул, чтобы ставили музыку. Однако что-то не заладилось с колонками.

Но тут Аленона решительно поднялась и заявила:

– Мы с Митей обещали на могиле Кати довести расследование до конца! У нас и письмо ее есть в полицию, и ответ из полиции, которые бабушка Тулвика с дореволюционных времен хранила!

С этими словами она подтолкнула Митю. Молодой человек, ничего не чувствуя, уже подошел к президиуму и протянул заветный конверт. Раис Габдрахманович просто потерял от такой наглости дар речи и застыл, парализованный. А Кощеев медленно развернул бумаги… Слабая улыбка возникла на его бледном лице.

– Ах, значит, полиция все-таки пошла по ложному следу…

Потом он посмотрел на Митю и Аленону. Из старческих глаз его покатились крупные слезы.

– Но вы правильно сказали. Клятву надо уважать. К сожалению, клятвопреступление всегда было бичом России, еще со времен смуты. Но теперь я понимаю, что точно должен расставить все точки над «и», даже если меня никто не поймет. Итак, для начала я повторю: полиция тогда пошла по ложному следу и, боюсь, потом на эту детскую шалость легли события двух войн с Германией.

Тут вскочил совершенно обезумевший Иван Петрович.

– Как по ложному?! Екатерину Владимировну убили немецкие шпионы при пособничестве Валентина Ландсберга и его отца, фельдшера из Айбашево. У меня и доказательства есть!

На этот раз Раис Габдрахманович решил остаться наблюдателем.

А внук Кощеева как будто обрел второе дыхание:

– Мой отец, тогда мальчишка, конечно, сильно страдал от того, что смерть его сестры осталась покрыта мраком. Бабушка даже не пускала его в комнату Katrin. Взрослые обычно недоговаривают перед детьми. Полиция, как всегда, была на высоте профессионализма. Неудивительно, что мой отец еще прежде меня стал представлять, что случилось тогда, в августе 1893 года. Он вообразил себя Пинкертоном, Огюстом Дюпеном, Шерлоком Холмсом. Он сам стал расследовать дело.

Тогда, накануне Мировой войны, все с ума посходили. В губернии стали искать немецких шпионов. И мой отец, как некоторые из здесь присутствующих, тогда решил, что Katrin убили кайзеровские ищейки, вступившие в сговор с местными социал-демократами и задумавшие устроить диверсию на Транссибирской магистрали. Он стал подозревать фельдшера г-на Ландсберга, даже выпросил у него старинный кортик. С каждым днем мой отец все более убеждался в своей нелепой догадке. Мальчишеское воображение страшная штука. Только он никак не мог обнаружить улики, чтобы изобличить хитро спрятавшегося агента кайзеровской разведки.

И тогда, сознаюсь, мой отец заказал у кузнеца сделать надпись на подаренном мне кортике, чтобы потом подкинуть полиции. Скажете, провокация? Но ведь он ясно был уверен в своей правоте, и у него не было другого способа навести на злодеев внимание! А чтобы цепочка улик была более явственной, мой отец вырезал еще одну такую надпись на дереве, прибегнув к поясняющему рисунку из слышанного черемисского предания. Он же вытащил из комнаты Katrin две пуговицы, чтобы потом в красках поведать как Валентин Ландсберг, студент Казанского университета, осужденный за агитацию среди железнодорожных рабочих в Уфе, был напрямую причастен к прогремевшему на всю губернию убийству…

Потом, много лет спустя, уже я долго не мог раскрыть тайны. Наверное, не мог раскрыть по-настоящему до того, как не прибыл сюда, на землю моих предков, в Россию. Помните, как в тех стихах ужасно популярного в конце прошлого века Надсона:

Скорблю, что я не мог всей страстью, всей душой

Служить тебе, печаль родимого народа!

Или вот это:

Полно, успокойся, сбрось печали бремя:

Не пройдет бесплодно тяжкая борьба,

И зарею ясной запылает время,

Время светлой мысли, правды и труда.

– Мы пришли не урок по литературе слушать! – наконец грозно заявил Раис Габдрахманович. – Вы обещали назвать имена убийц? Так назовите их, если желаете освободить деревню, как вы выразились, от некоего проклятья… Надсон, кто там еще?

Зал одобрительно зашумел. Даже Иван Петрович забыл о своем позоре и весь обратился в слух. Впрочем, не только он, но и Митя с Аленоной. Но Кощеев только странно посмотрел на собравшихся и сказал:

– Так вы не догадались? Так знайте, мою Katrin, погубили две вещи: циничная самоуверенность власти и скотская тупая покорность народа внизу.

Народ впал в безмолвствие.

*  *  *

Мите приснилось, что его и Аленону записали в колхоз. Учетчик дал им задание собирать арбузы. Однако, присмотревшись, Митя увидел, что это никакие не арбузы, а гимнастические гири.

Потом Митя удивился тому, что лежит в одежде на диване.

– Мам, – спросил он Анну, – разве сейчас не утро?

Анна рассмеялась.

– Меньше по встречам народа с бывшими помещиками нужно ходить. Ты как пришел оттуда, так спать завалился. Ну мы с тетей Зоей тебя не стали будить.

Митя посмотрел в окно и увидел, что все небо затянуто низкими, почти черными тучами. Воздух потемнел от поднявшейся стеной пыли. Посыпались дождевые капли. Где-то ухнуло, треснуло, раскололось. Зоя выключила свет, чтобы «не вышибло пробки». Частые капли за окном слились в струи, а потом в потоки воды, как бы пришившие небо к земле.

Гроза ревела, бушевала почти час, а потом внезапно прекратилась. Солнце, птички, зелень и все такое объявились незамедлительно.

Сели пить чай, когда вернулся Альберт с известием о смерти Вичкыжана. Молния ударила в трансформатор. Вичкыжан пошел чинить его, но, конечно, злостно пренебрег техникой безопасности. До тех пор, пока не приехала бесполезная скорая, обугленный, дымящийся, как брошенный на землю окурок, труп тракториста висел на дверце трансформатора, четко вырисовываясь на фоне синего неба. Люди стояли на безопасном расстоянии от трансформатора, пытаясь в деталях разглядеть шмотки обугленной плоти.

В какой-то момент Мите показалось, что он на сабантуе. И тут появился ветеринар Яков. Его пиджак и брюки превратились в ворох лохмотьев. Лицо исполосовали нити кровоподтеков. Белки глаз – желтые как у кота – вращались в разные стороны. Гаркая, отравляя воздух продуктами распада этилового спирта, Яков воскликнул:

– Неблагодарные твари, вы даже не знаете, что с вами Юмо сделает. Он все видит! Вы, все, заплатите за то, что пресмыкались перед Раисом. Предколхоза и его шестерка уже получили по заслугам. Идите, гляньте! Висят, канальи, на пустыре, за проулком.

Предводительствуемые Кощеевым и Ласло, колхозники, с неприличными криками и песнями, двинулись на пустырь. Там носились картонные тени.

Вдруг зелень травы стала матовой. Солнечный свет перешел в электрический, а потом, медленно, но неумолимо затухая, разлился роскошной короной полного затмения. Стало темно, холодно. Подул ледяной не по-летнему ветер. Кощеев не своим голосом закричал:

– Факелы! Несите факелы!

Не прошло получаса, как все желающие обзавелись факелами. Сначала топтались на месте, освещая куски травы, дорогу, столбы. Наконец перед путниками возникло высохшее дерево. Один факел тут же выпал из нетрезвых рук и покатился, гадко шипя, в траве. Огни озарили дерево, наложились на него, так что оно черным монстром завыло в кромешной тьме. На длинном суку, словно две марионетки на сцене кукольного театра, раскачивались трупы Раиса и Виктора Афанасьевича.

И тут, в ослепительном блеске сорвавшейся с неба молнии, возник призрак. Он не был похож на заезженный образ готических романов. Мите показалось – еще чуть-чуть и его сердце разорвется от ужаса. Мерцающая голубовато-розовым светом, фигура черноволосой девушки в белом платье с закрытой шеей медленно приближалась к ним. Из глазниц призрака вырывались длинные языки пламени. Под платьем что-то билось, рвалось наружу, стуча и клацая ужасными зубами. Но даже у бесшабашного Петера не было сил сделать шаг назад.

И тут произошло нечто необычное. Волосы девушки колыхнулись; из груди Кощеева вырвался долгий вздох.

– Katrin!

С этими словами он бросился навстречу призраку. Призрак, как будто пораженный такой отчаянной смелостью, замер на месте. Кощеев протянул руки. Раздался оглушительный взрыв. Призрак, померцав, как лампочка в подъезде многоквартирного дома, исчез. Американец постоял какое-то время, а потом, взмахнув руками, рухнул, сожженный адским огнем.

В этот момент Митя проснулся и удивился, что лежит в одежде на диване.

Продолжение следует…