Возвращение помещика. Часть тридцать вторая

Глава XVI. Кощеев

Митя увидел как какой-то кругленький, лысый человек выскочил из машины. Это был Ласло Эстергази – руководитель венгерской этнографической экспедиции. Из уст Геры Митя уже знал, что Ласло успел оценить находчивость русского народа. На дамбе полетел ремень. Водитель, недолго думая, предложил юной ассистентке Франческе принести в жертву свои колготки.

Из открытой дверцы высунулась худая рука с лазоревым перстнем на пальце. Ласло почтительно взял ее. На землю сошел Кощеев, оказавшийся самым обычным стариком. На нем был темно-синий пиджак с крупными алюминиевыми пуговицами и очки в дешевой металлической оправе. Катастрофу довершали стоптанные серые кроссовки с двумя красными полосами.

Деревенские не остались в долгу. Они встретили иностранцев с будничной простотой.

Кощеев прошелся по деревне. Заглянул в дома. Все ждали, что он подарит доллары, но американец только качал головой.

– Бедный, несчастный русский народ. Надо пойти, посмотреть родные стены, а потом навестить могилку power Katerin.

Участники этнографической экспедиции оказались куда расторопнее. Петер, прибегая к языку жестов, завязал разговор со Светкой. Неудавшийся побег в Казахстан был давно забыт, и теперь Светка снова расточала сладкие комплименты. Она захотела угостить Петера медовухой, но гость отказался. Он был запасливый малый и поэтому приволок с собой бутылку сладкого вина. Задумчивый Хайду выстоял перед чарами марийской Цирцеи (Митя недавно прочел «Мифы Древней Греции» в пересказе Куна). Пока его товарищ оскотинивался, он успел сделать груду зарисовок, изобразив сваленный по сараям допотопный хлам: деревянные ступы для размалывания зерна, кадки для сбивания масла и плетеные корзины величиной с теленка.

Франческа – черноволосая, похожая на журналистку из «Спрута», ходила по дворам и выпрашивала у колхозников старинные платья. Ей пытались всучить ублюдочные образцы советской легкой промышленности. Колхозники были не такие дураки, чтобы отдавать семейные реликвии за левы, они требовали долларов. Тогда Франческа пожаловалась Ласло и он разрешил ей расплатиться за экспонаты двумя ящиками консервированных венгерских овощей. Мите были знакомы эти восхитительные пачки. Он помнил сияющие лиловые утра в Уфе, когда мать вытаскивала из холодильника вскрытую пачку и ложкой отваливала в сковородку разноцветный кусок из фасоли, перца и чесночного соуса. Колхозники надавали Франческе разной дряни: какие-то замасленные передники, почти уже рассыпавшиеся налобные повязки с почерневшими монетами.

Кощеев, сопровождаемый любопытными, в первых рядах которых находились Митя и Аленона, вначале завернул на деревенское кладбище. На погосте буйно колосились травы. Небрежными россыпями ягоды земляники кипели на могилах. Кое-где посаженные деревья прижились. Светило солнце, трепетали зеленые листочки. Малиновки и пеночки перелетали с ветки на ветку.

Увидев вместо крестов какие-то палки с намотанными на них посеревшими от дождей полотенцами, резными изображениями голубей и кукушек, Кощеев нахмурился.

– Это что же такое? Где кресты?

Иван Петрович смущенно отвел взгляд, но Гера нашелся что ответить:

– А это коммунисты придумали.

На остроносом, с круглым подбородком, лице Кощеева изобразилась вольтеровская улыбка.

– О, civil religion!

Потом они направились к усадьбе. Митя ожидал, что Кощеев расплачется при виде своего родового замка. Однако американец даже не зашел в школу. Несмотря на то, что директор выстроил учителей и чудом собранных десяток учеников во фрунт. Кощеев только ненадолго остановился, чтобы принять цветы от оснащенных огромными бантами лучших учениц Лены и Инны.

Кощеев попросил отвести его на старое кладбище. Там было тихо: никакого начальства, школьников, плакатов. Митя увидел, как в уголках глаз Кощеева блеснули слезы. Американец долго стоял перед надгробием Кати. Наконец, он разомкнул губы и полились семейные воспоминания:

 – Бабушка, когда потеряла Katrin долго не разговаривала. Потом они помирились и у них родился мой отец. Это было незадолго до… о, дай Бог памяти, до того, как Государь Император издал манифест о созыве Государственной Думы. Дед растил из моего отца маленького философа. Заставлял ходить босиком во всякую погоду. Он даже говорил, что ему не нужна никакая одежда и, как спартанец, он должен спасть на постели из тростника.

Когда скончался граф Толстой, он сделался его совершенным поклонником. Да, дела наши были расстроены чрезвычайно. Сперва умер Андрей Зотов, сын приказчика (кажется, это был несчастный случай), а потом сам Иван. У деда больше не было тех старинных золотых монет, которые могли бы выручить нас, а сад он продавать никак не решался. Летом четырнадцатого года началась война… Бабушка, продолжавшая носить траур по Katrin, вдруг вспомнила, что у нее есть сын. Она спешно занялась воспитанием моего отца, даже выписала гувернера.

Потом, что было потом? Ах да, народоправство. Мистер Керенский решил, что Россия созрела для демократии. В сентябре 17-го года он объявил ее республикой. Но уже было поздно. Дезертиры распоясались совершенно. У… не помню, память подводит… у Дубовых или Ландсбергов убили приказчика, когда он стал совестить крестьян не топить печки картиной Айвазовского.

Затем события завертелись как в калейдоскопе. Восстали чехи, потом образовалась директория. Крохотная Уфа стала столицей всей свободной России. Директория пала. Пришли красные. Потом Колчак. Потом снова красные и на этот раз до конца. Отец мой был еще мальчишка, и ему было интересно воображать себя запертым в Белгородском форте офицером, переживающим осаду диких киргиз-кайсацких орд.

Первое время после окончания Гражданской войны новые власти не трогали нас. Деду удалось даже добыть какую-то бумагу, превратившую его вроде смотрителя за бывшим имением и колхозным садом. Но тучи сгущались над бывшими помещиками.

Наконец в 1924 году дед решился. Собравшись в один день, он с бабушкой и моим отцом, оставив давно не принадлежащую ему усадьбу, поехал в Бирск. Там они сели на «Ост» до Самары. Из Самары отбыли в Москву, к тетке. А в марте 1927-го года мои родители, чудом получив разрешение на выезд заграницу, отправились в Новороссийск, оттуда в Константинополь, затем – во Францию.

В коллеже отца первым делом спросили: «Ваше национальное происхождение?» Он ответил: «Русский». Потом, зачем-то, как будто им было не довольно того, что отец русский, они спросили его о вероисповедании. Отец ответил: «Православный». Они, иезуиты то есть, сильно удивились: «Что это такое?» Тогда отец рассказал им о седьмом Никейском соборе. Один старый профессор даже прослезился: «Посмотрите на это маленькое произведение Руссо, занесенное прихотливой игрой случая к нам в Европу из страны византийско-сибирских варваров, в которой в нетронутом виде сохранилась аскетическая ортодоксальная вера первых веков христианства!»

Там, во Франции, отец встретил мою мать. Дочь эмигрантов – небогатых помещиков Белозерских. И уже в 1929 году родился я. 

В 1940 году началась оккупация. Нам удалось уехать с родителями в Америку на последней угольной барже. О, американцы вначале очаровали нас. Мы осели в Бостоне – колыбели тамошней демократии. Отец и мать никогда не были монархистами, только бабушка все ворчала. Она хотела, чтобы мы перебрались в условно-аристократический Нью-Йорк. Кто же тогда мог подумать, что пройдет каких-нибудь несколько десятилетий и город, воспетый Вашингтоном Ирвингом, станет неформальной столицей геев и лесбиянок.

Поначалу мы жили очень скромно, как большинство американских трудящихся. Отец устроился в авторемонтную мастерскую, а мать стала давать уроки фортепиано. Мы переехали в небольшой домик в пригороде.

Когда началась война с Японией, я учился на втором курсе политехнического университета. Родители были в ужасе от моего решения отправиться на фронт, но я не стал слушать их. Я был молод и глуп. После первой же контузии в районе Соломоновых островов от моей воинственности не осталось следа. Я месяц или два пролежал на больничной койке в Паго-Паго, думая, что ослеп. Потом зрение мало-помалу вернулось ко мне. Сестра милосердия, которая смотрела за мной, не была красавицей, но за то время, пока я не видел, я успел полюбить ее. Мы поженились через год, к неудовольствию родителей.

У отца Жаннетт, так звали мою жену, оказался очень перспективный бизнес. Я вернулся в институт, окончил его, и мое политехническое образование пришлось очень кстати. Со временем я взял бразды правления фирмой и довел ее годовую выручку до солидных размеров. Что дальше? Я подхожу к концу. В шестидесятые, когда в Америке началась сексуальная революция, отца сбил грузовик. Мать умерла в семьдесят первом. К тому времени у нас с Жаннетт было двое детей.

Когда Кощеев закончил, за деревьями мелькнула чья-то тень. Американец суеверно перекрестился.

– Ах, я разболтался. Это, должно быть, неприкаянная душа бедной Katrin. Я с раннего детства привык видеть ее фотографии, и все спрашивал: «Кто она?» Но отец и мать только вздыхали или говорили совсем немного, что она очень рано умерла, еще до  наступления нового века. Помню, как это меня поразило. Я стал все чаще представлять Katrin. Скоро она стала являться мне в снах, сделалась почти осязаемой. Действуя правдами и неправдами, я все разузнал о ней от отца. Теперь я знал, что жизнь Katrin оборвала револьверная пуля, и дух ее в России ждал отмщения…

Еще до начала последней большой войны я дал клятву, что непременно вернусь сюда, чтобы навестить могилу Katrin и узнать, отчего же все-таки приключилась та смерть. И вот, я стою перед Katrin, а она смотрит на меня и сокрушается, что я так долго не навещал ее, но теперь… теперь ее дух обязательно успокоится.

– Ну, а как с собственностью? Вы хотите, чтобы вам вернули усадьбу? – спросил Гера.

Американец покачал головой.

– Зачем? Здесь не осталось ничего, кроме стен. Мои правнуки не говорят по-русски. Они смеются, когда я велю поставить пластинку Шаляпина. Называют меня выжившим из ума русским виконтом. Когда я сказал, что поеду в Россию, они сказали, что я сошел с ума. А потом махнули рукой.

О, моя Katrin, твоя душа, верно, нашла бы успокоение, если бы я увидел то проклятое место!

Словно в довершение этой скорбной эпопеи из-за деревьев вышел Тоштыйылме. Его глаза дико горели.

– Я знаю, – заявил он.

Морщины на лице американца разгладились, он вдруг помолодел. Надежда зажгла румянец на его бледных щеках.

– Что, что ты сказал, юродивый?!

– Да не слушайте его, гражданин американец! У него, наверное, белая горячка, – усмехнулся Гера.

Однако Кощеева уже нельзя было остановить.

Шли долго, через поля, пока не вышли к Тартышево, вернее, к единственному дому, оставшемуся в мертвой деревне. Кощеев в своем скорбном костюме казался неотъемлемой частью ужасного пейзажа.

– Где, где она?! – спросил он у провожатого.

Тоштыйылме глухо засмеялся.

– Вон, в стороне, под упавшей ивой, заброшенный колодец. Он еще с дореволюционного времени.

Гера захлопал глазами. Они спустились на дно оврага. Тоштыйылме вывел их к колодцу.

– Раньше тут никакого оврага не было, – тараторил Гена. – Но как распахали священную рощу, так весной вода хлынула и все размыла. Только вот колодца самого не тронула, как будто знала. И все же вы, гражданин американец, поосторожнее. Мало ли что, земля может обрушиться.

В этот время в кустах мелькнула фигура в белом.

– Katrin! – воскликнул Кощеев, бросаясь вперед.

Он тут же отшатнулся. Светка, застигнутая в объятьях очередного ухажера, таращилась на американца.

* * *

От Геры Митя и Аленона узнали, что Кощеев уехал на экскурсию в Бирск, чтобы посетить тамошние храмы и полюбоваться счастливо избегнувшим большевистской индустриализации уездным городом. Нельзя было придумать более удобного повода, чтобы передать внуку помещика бережно сохраненные Тулвикой письма столетней давности.

Когда вечером Митя вышел в проулок, посидеть на старом бревне, появилась взволнованная Аленона. Молодые люди сразу заговорили о Кощееве.

– Я подумать не могла, что он такой обычный! – сказала девушка.

– В смысле – обычный?

– Ну, как Иван Петрович. Я думала, он будет в очках и шортах.

Митя снисходительно улыбнулся.

– Ты что, Кощеев же старый!

Аленона фыркнула.

– А ты разве не видел, как в Америке, пенсионеры одеваются? Ну, взять хотя бы этого придурка, Лесли Нильсона.

– Вообще-то мне больше Сталлоне из «Рембо» нравится, – не стал спорить Митя и мечтательно прикрыл глаза. – Интересно, что он скажет, когда мы покажем ему письмо!

– Может, просто спасибо, а может заплатит долларами или пригласит погостить в Америку.

– Ух ты! Было бы здорово!

Аленона смахнула к подолу платья прямую, как шпилька, соломинку.

– Но на самом деле это не важно.

– А что важно?

– То, что нам нужно решить, как мы передадим ему оба письма. Я предлагаю сделать это при свидетелях.

К бревну нетвердой походкой подошел Константин. Он был весел, от него разило водкой.

– О чем говорите?

– О Кощееве.

Константин кивнул.

– Дело. Сейчас все о нем говорят. Ну, так как думаете, даст он денег или не даст? А может, он сам за деньгами, в смысле за кладом, который мы раскопали в прошлом году, приехал?

– Нет, папа, он приехал к своей… родственнице. Он сказал, что теперь ее дух должен обязательно успокоиться.

– Выходит, это правда, что говорят о призраке девушки?! – воскликнул Константин и, закурив, добавил: – Я, конечно, в него никогда не верил. Но сейчас другое время. Ученые постоянно что-то открывают: потусторонние явления, полтергейст, барабашек. Есть этот еще, Кашпировский. Говорят, он по телевизору силой взгляда людей лечит.

Митя невольно вздрогнул. За деревней, над лесом, багровел невероятно насыщенный закат. Одинокий вяз фантастическим исполином возвышался над другими деревьями. Его извилистые сучья, похожие на тела морщинисто-пятнистых мурен, пугающе четко вырисовывались на фоне неба.

Продолжение следует…