Возвращение помещика. Часть тридцатая

* * *

Вернулись только под вечер, ободранные, исцарапанные колючками, с полными корзинами. Мужчины сидели на подправленном крыльце и нервно курили.

Тулвика велела Мите и Аленоне отнести малину в сени, а сама пошла в сарайчик за вожделенными пол-литра.

Наконец сели за стол. Альберт и Семен, не дожидаясь, пока старуха поставит закуску – тарелку с малосольными огурцами и кыстыбыями  – выпили. Лицо Тулвики, погруженное в полутьму комнаты, почти сливалось с обстановкой комнаты. Крыльценаладчики напоминали посетителей привокзального кафе: на их щеках играл одинаковый малиновый румянец, жилистые почерневшие от загара руки крепко сжимали граненые стаканы с водкой.

Напившись, Альберт и Семен затеяли разговор о текущих политических событиях. По правде сказать, «текущие» события были аккурат двухлетней давности, но для деревенских жителей они еще не потеряли своей актуальности.

– Слышал, чего по телевизору говорят? Оказывается, если бы не большевики, мы бы сейчас как в Европе жили, – сказал Семен.

– А что, правда, до революции хорошо жили? – спросил Альберт.

Старуха улыбнулась.

– Кто хорошо, а кто нехорошо.

– Нет, ты лучше скажи, это реально, за пятьсот дней сделать так, чтобы у нас было такое же изобилие товаров как на Западе? – не унимался Семен. – И почему за пятьсот, а не за шестьсот или семьсот?

В окне мелькнул полинялый блин почтальонской фуражки. Мужчины только успели спрятать бутылку и стаканы, как вошел Гера. Шумно втянув воздух, он покачал головой.

– Сидите?

– Сидим, – ответил Альберт.

– А все-таки зря Сахарова убили, – сказал Гера, опускаясь на стул.

– Заколебал ты своим Сахаровым, – простонал Семен.

Почтальон кивнул.

– А что, я разве рассказывал, как он на съезде народных депутатов в Горбачева вцепился?

– Горбачев! – воскликнул Семен. – Поди теперь найди Горбачева! Наверное, сбежал на Запад вместе с Раисой. Говорят, ему немцы в награду за объединение Германии ресторан подарили.

Альберт попытался откупиться от незваного гостя болтовней на политические темы.

– Он, козел, теперь пиццу рекламирует по телевизору. Только чё эта за пицца – хрен знает. То ли блин, то ли пирог. Не поймешь.

 Однако Геру не так легко было провести.

– Ну тогда я расскажу. Но для начала горло промочить бы.

Мужчины переглянулись и, вздохнув, вытащили бутылку. Она оказалась пустой, как шприц после инъекции. Альберт бросил вопросительный взгляд на Тулвику.

– Что, бабушка? Гостей угощать будем?

Тулвика прикинулась глуховатой, но потом все-таки принесла одну, початую бутылку. Альберт и Семен, раздраженные скупостью старухи, надулись как сычи. Гера, довольный и этим, приступил к обещанному рассказу:

– Помню, в прошлом году по телевизору показывали. Сахаров, значит, на трибуне какую-то хрень несет про права человека, демократию, отмену руководящей роли компартии, а потом вдруг бац: «А что качается шестой статьи, передаю телеграммы, которые я получил». Горбачев весь из себя недовольный: «Зайдите ко мне, я вам дам три пачки, в которых тысячи таких телеграмм». Ну, у Сахарова опять подковырка готова: «А у меня есть шестьдесят тысяч. Я бы вам их передал. И пять тысяч с копиями».

Как записному алкоголику, чтобы дойти до нужной кондиции, Гере хватило двух рюмок. Опьянев, он перешел к опубликованному в марте 1988 года в «Советской России» письму Андреевой «Не могу поступиться принципами». Митя мало что понимал, но ему нравилось слышать много, еще не успевших подернуться паутиной забвения, непонятных слов – «архитекторы перестройки», «классовый подход» – и при этом, конечно, в первую очередь, наблюдать за Аленоной. Закатный луч узкой полоской падал на ее лицо, обрисовывая тонкий профиль. Когда девушка наклонялась, чтобы подправить краешек платья, свет сияющим швом электросварки пробегал по голым доскам стола, а потом, как только Аленона возвращалась в прежнее положение, желто-голубыми искрами вспыхивал в ее черных волосах.

И тут Тулвика, кряхтя, поднялась со стула и поманила Митю и Аленону за собой.

Она повела их вдоль забора в конец огорода, где в высоких кустах стояла старая, незаметная с улицы банька. Зелень глубинно вырисовывалась в помутневшем над землей воздухе, тянулась вверх, к бело-розовому небу.

Тропинка, четкая, извилисто-коленчатая, как прогрызенный червем в яблоке ход, привела Митю и Аленону в сказочный уголок. Листья крапивы крокодильими хвостами выглядывали из тараканьи длинных усов и пузырчатых, словно вытекшая из кастрюли желтая каша, соцветий; пестрые курицы, с помеченными зеленой масляной краской крыльями, искали зерна и насекомых; черный, как цыганская шаль, кот с похищенным карасем в зубах крался по забору; сверкающие крыши домов и шиферно-толевые шапки сараев и хозяйственных построек заполняли промежутки между высокими гейзерами растущих во дворах деревьев.

Подойдя к баньке, Тулвика вынула из кармана увесистую связку ключей. Тяжелый амбарный замок поддался не сразу, как будто баньку не открывали лет десять. Нагнувшись, чтобы не удариться о низкий притолок, старуха нырнула в темное помещение с маленьким окошком в сторону леса.

Тулвика вышла, чему-то улыбаясь. В ее руках был старый, истрепавшийся конверт с сургучной печатью. У Мити забилось сердце, когда он увидел ясно оттиснутый на сургуче фамильный герб Кощеевых. Он легонько толкнул Аленону локтем.

– Видишь?!

– Вижу.

Старуха села на завалинку, положив конверт на колени. Ее глаза стали влажными, в них, как будто огонек вынырнувшего из-за дальнего поворота поезда, зажегся свет.

– Моя мать – Офи, когда помирала, эту вещь мне оставила. Я у нее спросила, зачем мне какие-то бумаги? Тогда ведь с тем, что от прежних помещиков уцелело, очень строго было. Нашел – пиши заявление. Мать говорит: «Сейчас я тебе расскажу. Только ты никому не говори, пока время не придет. Ну так вот, что дальше мне мать сказала: «Когда я осталась круглой сиротой после смерти бабки твоей, Кескеовы, меня Кощеевы к себе взяли. Сперва я в лечебнице жила, потом в барском доме. Мы с Катей, дочкой ихней, вроде подружек были. Она мне обо всех тайнах своих докладывала. Через год нашли мне приемных родителей на почтовой станции, за пять верст от усадьбы. Катя уж очень не хотела, чтобы мы расставались. И я тоже не хотела. Только делать нечего, ехать надо. Тогда Катя дала мне конверт и попросила, чтобы я дала его хозяину почтовой станции, а он уже поймет что с ним дальше делать».

Митя и Аленона переглянулись.

– А что, бабушка, дальше было?!

– Дальше – мне Офи ничего не стала рассказывать. Да я не спрашивала. Мать только одно наказала: хранить конверт, как будто тетрадь с заклинаниями и, самое главное, коммунистам никогда не показывать. А вот после того, как вы с учителем клад нашли, Радий ко мне каждый день приходил, все допытывался насчет Кощеева. Теперь ведь Радий с предколхоза не разлей вода. Ждут, что Кощеев, который из Америки приедет, им денег даст.

– Так это, выходит, нам? – спросила Аленона, показывая на конверт.

– Кому же еще? Мать-то мне перед смертью сказала: «А когда время придет – сама узнаешь». Я всю жизнь думала: как это узнаю, пока сон неделю назад, перед свадьбой Сони и Левинсона, не увидела. Иду я, иду, вдруг – бух, провалилась в какую-то пропасть, а потом – лечу, поднимаюсь все выше, выше, до самого неба. А там красиво – травы, цветы растут невиданные. Вдруг мать мне навстречу выходит. Заждалась, мол, я тебя, доченька. Зажилась ты на белом свете, пора честь знать. А конверт с бумагами помещичьими ты, как малина в лесу поспеет, ребятишкам отдай. Пускай больше никто Кати Кощеевой не боится.

Из глаз старухи брызнули слезы, и она протянула конверт Мите и Аленоне. Сгорая от любопытства, молодые люди с двух сторон вцепились в него.

Внутри конверта оказалось сложенное пополам письмо, положенное поверх плотного листа бумаги.

Июля месяца третьего дня 1893 года

Его Высокородию Господину Приставу 3 стана Московскаго уезда

Ничеплюеву Александру Федоровичу

Ваше Высокородие! Милостивый государь Александр Федорович! Пишет вам дочь действительного статского советника Владимира Григорьевича Кощеева.

Как мне стало известно, наш сосед, Аркадий Николаевич Брудинский, уже несколько лет принуждал моего отца продать ему часть земли с роскошным вишневым и яблоневым садом по соседству с деревней Сатурнова. Не добившись желаемого законным путем, он вошел в преступный сговор с уфимскими стряпчим Варфолди, урожденным подданным Австро-Венгерской короны. Только прозорливость и профессионализм г-на Зотова, сына нашего приказчика, а также его сына Андрея, которых я ошибочно подозревала в неблагородных намерениях, уберегли наше семейство от неминуемой катастрофы.

Теперь я обращаюсь к текущим событиям. Убедившись в тщетности своих попыток, негодяи решились выкрасть принадлежащие нашей фамилии золотые монеты времен князя Владимира и, таким образом, подвести моего отца к мысли избавиться от вожделенного для г-на Брудинского сада. К счастью, мне стало известно о том, что один из грабителей, а именно г-н Варфолди, наведывался в ломбард, чтобы оценить похищенные реликвии.   

Надеюсь, Вы не останетесь равнодушным к моему письму и примете все надлежащие меры к расследованию изложенного дела.

С почтением и верой в гений полиции-вседержительницы, разумной, справедливой, неподкупной

Всегда к вашим услугам, mademuasel Кощеева Екатерина Владимировна.

Митя не успел разочароваться, как Аленона вскрикнула, доставая «подложку» письма:

– Смотри, это, кажется, из полиции!

Молодые люди увидели оттиск государственного герба. Ниже шел ответ г-на Ничеплюева на несохранившееся письмо хозяина имения. В нем, после ожидаемых соболезнований по поводу трагической кончины единственной дочери, сообщалось, в частности, следующее:

…Теперь мы должны совершенно снять подозрения с Андрея, сына г-на Зотова. В ходе проведенного тщательного расследования выяснилось, что орудием осуществления злодейского замысла оказалась мадам Гаррет. Оказывается, гувернантка была очень недовольна установленной хозяевами платой и решила наградить себя за страдания, которые претерпела в варварской России. Однако подельники не рассчитывали, что ваша дочь расстроит их замыслы, поэтому, по всей видимости, не успели разделить похищенные сокровища.

К сожалению, вынужден сообщить, что мадам Гаррет удалось уехать во Францию, а что касается г-на Брудинского и г-на Варфолди их как будто коснулась кара Божья. Первого разбил паралич, а второго зарезали мазурики на Дровяной площади в Уфе. Однако полиция в моем лице спешит уверить вас, что работа по поиску похищенных золотых монет, имеющих большую антикварную ценность, ведется день и ночь и, с Божией помощью, стоит надеяться, что принадлежащие вашей фамилии ценные древности будут найдены в самое ближайшее время.

В заключение мне вновь необходимо вернуться к невыносимому для вашего сердца родителя факту. Позволю пока высказать только самые общие соображения. Как явствует из материалов проведенного расследования, смерть Екатерины Владимировны приключилась вследствие огнестрельного ранения.

Возможно, роковая цепь событий привела к тому, что ваша дочь стала свидетельницей не только похищения старинных золотых монет, но и преступных действий социал-демократов, ведущих антиправительственную пропаганду в Уфимской губернии. Прежде всего, это касается Валентина Ландсберга, отчисленного за неблагонадежные мысли и участие в сходке студента Казанского императорского университета. К сожалению, у полиции не было формальных поводов задержать его и заключить под стражу. Но теперь, в свете неожиданным образом открывшихся фактов, я обещаю сделать все от меня зависящее, чтобы довести до конца это запутанное дело и изобличить подлинных убийц вашей дочери.

Остающийся всегда вашим преданным слугою,

пристав 3 стана Московскаго уезда

Ничеплюев Александр Федорович

Казавшаяся близкой разгадка тайны призрака девушки снова отодвинулась в неопределенное будущее. Все бы могло прояснить окончание дневника Кати Кощеевой, но оно, увы, вместе с помещичьей библиотекой сгинуло во времена коммуны…

Когда Митя и Аленона горячо поблагодарили старуху, Тулвика спросила:

– Что там написано, в этой бумаге? Ох, всегда хотела узнать. Расскажите мне старой по простому.

Молодые люди по очереди, как могли, прибегая к пояснениям, передали старухе содержание письма. Тулвика рассмеялась беззубым ртом.

– Чего только не бывает на свете! Никогда не слышала о таком – Валентине Ландсберге. Но Юмо ему судья. А ведь Катя действительно застрелилась из пистолета из-за неразделенной любви. Уж это я от матери своей Офи слышала…

Вы тут еще посидите, подумайте, а я пойду к иродам. Мало ли что, не успеешь оглянуться – раскатают избу по бревнышку.

Митя и Аленона потрясенно посмотрели друг на друга. Застрелилась из-за неразделенной любви? Вот так поворот…

Оставшись одни, Митя и Аленона перечитали оба письма. Осознание того, что тайна призрака девушки не только не раскрылась, но запуталась еще больше, ошеломляло. Сложно было смириться с мыслью, что Катя покончила собой. Это казалось совершенно невероятным. Как такая смелая, отважная девушка могла выкинуть такую штуку, которую можно было больше ожидать от какой-нибудь худосочной вздорной декадентки? Уж вероятнее было предположить, действительно, какой-нибудь несчастный случай или даже попытку спасти Валентина от ареста полицией.

Митя задумался.

– А как же быть с уже имеющимися уликами: кортиком, вырезанными на дереве надписями и рисунком, а также пуговицами с шинели Валентина?

– Что если их кто-то нарочно оставил, чтобы пустить следствие по ложному следу? – вдруг предположила Аленона. – Помнишь, ты сам удивлялся тому, откуда здесь, в Уфимской губернии кайзеровские шпионы? Короче, я думаю, что нам нужно будет вручить эти письма внуку Кощеева. Может быть, они скажут ему гораздо больше, чем нам. И тогда мы, наконец, узнаем, что на самом деле случилось сто лет назад в августе 1893 года.

Продолжение следует…