Купе, где проездом – счастье

Помните, у Бунина есть рассказ «Солнечный удар»? Офицер встречает на борту парохода, идущего по залитой солнцем реке, женщину. Вспыхивает короткий и неожиданный, как солнечный удар, роман, у которого нет будущего, и, оставшись один в гостиничном номере какого-то захолустного пыльного городка, офицер всерьез размышляет о том, не поставить ли ему точку в ставшей вдруг бессмысленной жизни...

Признаться, думал я, что на многое способны мужчины ради любимой женщины, но чтобы вот так, после однодневного романа пулю в сердце – это уж слишком!

Недавний случай, однако, поколебал мою уверенность. Но судить вам, уважаемые читатели.

Пришлось мне месяца два этак тому назад ехать в командировку. Отправился в путь я по железной дороге. Без особых проблем взял билет в купейный вагон, чему был очень рад: не люблю общие и плацкартные. Меня угнетает картина вынужденного общежития, когда десятки помятых дорожным томлением лиц невольно натыкаются друг на друга взглядами. Когда один шуршит яичной скорлупой, разложив на газете припасенную заботливыми родственниками снедь, а напротив него другой, забывшись в полудреме, чешет заскорузлыми пальцами вылезшую из-под одеяла желтую пятку. А над всем этим витает неуничтожимый дух грязного вагонного клозета.

Купейный вагон – это уже нечто более приличное. В купе приходится общаться в худшем случае, с тремя личностями. К тому же и пассажиры в этих вагонах едут в основном либо за казенный счет, либо неплохо зарабатывающие. В любом случае беспокойства от них меньше.

На этот раз проводница, позевывая и ежась от утреннего холодка, указала мне место в почти пустом купе. На верхней полке, отвернувшись лицом к стене, спал одинокий пассажир. Я бросил сумку под полку и уселся поближе к окну с книгой. Над вокзалом, усиленный и искаженный женский голос что-то сердито скомандовал. Эхо многократно раздробило сказанное, раздался гудок и мы мягко, почти неощутимо тронулись. Глухо заговорили колеса, где-то там, внизу, застонали пути. Стыки все чаще и чаще стали отбивать знакомый дорожный ритм.

Спутник мой вдруг неожиданно сел, отбросив простыню и, уставившись в меня удивленным взглядом, испуганно спросил: «Какая станция, а?».

Я ответил. Пассажир облегченно вздохнул: «Думал, проспал». Он, словно бы

раздумывая, что ему делать дальше, застыл в неудобной позе, полусидя, опершись на руки. Я невольно разглядывал его.

На вид моему спутнику было лет 27 или 28. Довольно худощавый, с невыразительным лицом. На загорелой вытянутой физиономии выделялся довольно крупный нос, под которым произрастали реденькие рыжие усики. Глубоко посаженные светлые глаза. Портрет дополняли белесые брови и большие, но плотно прижатые уши.

Венчала все это неопределенного цвета прическа с застрявшим в ней пухом.

Наконец он принял решение:

– Пора подниматься, все равно больше не уснешь!

Он пошарил над собой на верхней полке и, к удивлению моему, достал оттуда видавшие виды ботинки «прощай, молодость» с матерчатым верхом, из которых торчали линялые шерстяные носки.

– Сопрут еще, я один садился, а у сонного – хоть что спереть могут, – словно оправдываясь, проговорил он.

Вскоре попутчик, одетый в турецкий свитер с огромной яркой надписью на английском, которая красовалась от плеча до плеча, и поношенные спортивные брюки с малиновыми вставками, сидел напротив меня. Как выяснилось в ходе разговора, звали его Серегой, ехал он домой, в деревню, к матери.

– Таких дураков, как я, много на заработки рвануло, – рассказывал о себе он.

– Приехал к нам в деревню вербовщик, наобещал, что не меньше полста деревянных иметь будем на буровой. Не один я купился. Только бабки хорошие заколачивают там водилы на большегрузах, да мастера - бурильщики. А мы – которые поднеси, подай, почисти – тысяч по двадцать - двадцать пять имеем. А пожрать ведь тоже надо на что-то. Так что особо не разбежишься...

Серега на минуту задумался, водя машинально выщербленным ногтем с траурной каемкой по тусклой поверхности откидного столика.

– А чего в деревню обратно не возвращаешься? – поддержал я разговор.

– Тоска там зеленая, да и работы сейчас нет.

– Фермером становись.

– С голыми руками фермером не станешь. Стартовый капитал нужен, – блеснул терминологией Серега.

 – Друган мой, вместе в армии служили, после дембеля хотел фермерством заняться – насмотрелся, видать, по телику всякого трепа. Только потыкался туда, сюда – кредиты под такой процент дают, что облезть – не выплатить, а землю председатель стал сбагривать ему, на которой даже татарник не растет, колючки у него желтеют. Плюнул друган на все. Сейчас керосинит, как алкаш последний. У матери подушки чуть не уволок, на пузырь махнуть хотел. Хорошо, заметила, отбила. Смехота!

– Да, весело у вас...

– А сейчас в любой деревне так. Половина спиваются, а вторая половина остатки колхозов разворовывает. Скоро те, кто наворует, кулаками станут, а те, кто пропьется – в батраки пойдут. И все будет хоккей...

Как водится в любой приличной мужской компании, разговор постепенно от

политики перешел к женщинам.

– Ты семью-то еще не завел? – спросил я попутчика.

– Бабки надо вначале скопить, – откликнулся тот, поскучнев, а потом вдруг

вскинулся сердито:

– На ком жениться-то? Одни б... кругом!

– Чего ж ты на них так осердился-то?

– Да есть за что, – уклонился он от ответа.

В купе повисла тишина, нарушаемая только перестуком колес. Поезд сбавлял ход перед очередной станцией. Вот где-то впереди что-то глухо заскрипело, и состав встал.

В проходе нашего вагона раздался громкий голос проводницы, видимо, распоряжающейся размещением новых пассажиров. Дверь нашего купе вдруг резко поползла в сторону, и хозяйка вагона весело крикнула нам: «Вот вам, мальчики, попутчицы, чтоб не скучно было. Потеснитесь!» И тут в купе вошла она... Вернее, вошли-то они вдвоем вместе с белокурой подругой, стройной и голубоглазой девушкой, но внимание мое сразу привлекла именно она.

Сделаю бесплодную попытку описать совершенство на плоской бумаге темными закорючками, именуемыми буквами. К нам в купе снизошла красота и, спокойно наблюдая за тем, как мы суетимся, освобождая для нее одну из нижних полок, неспешно снимала сиреневого цвета плащик. Серега, чуть не сбив меня с ног, тут же ринулся принять это божественное одеяние из ее прекрасных рук и стал пристраивать его на вешалке.

Чуть позже, когда все, наконец, успокоились и сели, мы познакомились. Белокурую девушку звали Света, и имя к ней очень шло, а ту, что поразила меня своей внешностью – Галя. Было ей лет восемнадцать-двадцать, хотя, когда взгляд ее больших, удивительно чистых глаз шоколадного цвета становился задумчивым, она выглядела немного старше.

Мягкая округлость ее лица как бы подчеркивалась росчерком темных бровей. Прямой, изящный носик с удивительным вырезом ноздрей, подбородок – любая часть ее лица были удивительно совершенны и гармонировали друг с другом. И всю эту красоту обрамляли золотистого цвета волосы. Пышные и словно светящиеся, они падали легкой волной на ее плечи. И только неким диссонансом со всеми чертами лица были ее губы – чуть крупноватые, сочные и чувственные. Они как бы жили отдельно от строгих глаз и, может быть, более их выражали сущность своей прекрасной хозяйки. Придирчивый взгляд, возможно, отметил бы ее легкую полноту, но она компенсировалась какой-то удивительной грациозностью и непринужденностью движений. Пусть простят художника хранители нравов, но под легкой блузкой Гали угадывалась такая прекрасная грудь, что мой Серега при невольном взгляде на нее слегка краснел и судорожно делал глотательное движение, словно ему не хватало воздуха...

Вскоре некая скованность в общении потихоньку растаяла, завязался невинный треп людей, которым, возможно, больше никогда не встретиться, и поэтому они особо не следят за сказанным.

И тут я с удивлением стал замечать, как удивительно стал преображаться Серега. В его голосе появились какие-то снисходительные нотки, в глазах появился живой блеск, и они стали вроде даже более выразительными. Он словно даже в плечах раздался. Его взгляд помимо его воли был обращен к Гале, и, похоже, выражал одно: «Только прикажи, и я умру возле твоих ног!».

Серега плел какую-то околесицу. Он пытался казаться бывалым, повидавшим на своем веку «крутым» парнем. Что-то загадочно говорил о своей работе и когда я начинал невольно ехидно улыбаться, зверски скашивал на меня взгляд.

Он на короткие мгновения пропадал куда-то из купе и на столике у нас, как по мановению волшебной палочки, появилось изобилие бутылок с напитками, плитки шоколада, зазолотилась горка апельсинов.

Позаботился Серега и о досуге спутниц. Вскоре мы стали обладателями колоды карт. И какая ненависть блеснула в его глазах, когда для того, чтобы играть в «дурака» дамам против кавалеров, мы со Светой поменялись местами и я сел рядом с Галей. И это бешенство вспыхивало в его глазах всякий раз, когда я, желая поддразнить его, словно бы случайно касался рук вдруг ставшей обожаемой девушки.

Я знал об истинном состоянии кошелька Сереги, но, решив позабавиться складывающейся ситуацией, щедро угощал его дарами девушек и безжалостно сам сдирал золотую кожуру с апельсинов, наполняя тесное купе южными ароматами.

Надо отдать должное Сереге. Он для нас ничего не жалел. И о том, что он все же не из семьи Рокфеллеров, мне порой напоминало лишь видение того, как старательно он прячет под столом ноги, обутые в «прощай, молодость». Только однажды он едва не «раскололся», видно, забывшись за игрой, когда опросил у проезжающего мимо нашего купе «коробейника» из вагона-ресторана о том, нельзя ли сдать ему опустошенные нами бутылки.

Серега под видом невинного разговора пытался побольше узнать о жизни Гали. С его помощью я тоже уяснил, что год назад она закончила педучилище, и вместе с подругой они учат теперь уже второклассников. На прочие вопросы о тонкостях личной жизни девушки по большей части отвечали смехом.

Что творилось в голове у Сереги, одному Богу известно. Он что-то лихорадочно соображал, прикидывая время, которого меньше и меньше оставалось для совместного путешествия. Девушки вскоре должны были сходить.

Когда объявили их город, Серега взял сумки девушек и вышел их провожать.

Сквозь пыльное вагонное окно я видел, как он о чем-то горячо умолял Галю, а та, вначале с удивлением, а потом с возмущением на лице решительно вырвала из его рук сумку и они, смеясь, быстро побежали со Светой в здание вокзала. Вскоре толпа пассажиров поглотила их.

Состав тронулся и в купе вошел Серега. Я был поражен произошедшей в нем

перемене.

– Даже адреса не дала, – убито пробормотал он.

Вы когда-нибудь видели нарядный воздушный шар, который вдруг прокололи, и который превратился в жалкую мятую тряпку?

Признаться, когда в купе не стало Гали, я тоже почти физически почувствовал какую-то щемящую пустоту. Наше купе вдруг стало тесным, серым и грязным. Серега устало опустился на полку и, молча лежал, уставившись вверх. Лицо его потемнело.

Сошел он на маленьком полустанке, вяло протянув мне на прощанье руку и

набросив на плечо ремень мятой дорожной сумки.

Я долго смотрел вслед его нескладной фигуре, удаляющейся в сторону невидимой за горой деревни, и понимал, что только что мимо этого человека прошло счастье, нечаянно задев и опустошив его душу. Но что я мог сделать?