Возвращение помещика. Часть двадцать седьмая

Глава ХIII. Грибники

Однажды, когда Митя вернулся домой, его ждал сюрприз в лице родственников – Тимура и Лены. За три года отец и дочь ничуть не изменились.

Соблазненный речами Альберта о богатствах альгинского леса, Тимур предложил на следующий же день съездить за грибами.

Погода выдалась сырой и пасмурной. Серые грязные облака приглушили теплые краски лета, так, что красные и желтые предметы сделались нереальными, будто выброшенные штормом на берег причудливые создания морских глубин.

Альберт и Макар договорились насчет машины. В кузов грузовика погрузили все что могли: бочки, банки для засолки, пластиковое корыто для замачивания. Чтобы было веселее, Зоя пригласила Марту и Ивана Петровича. Пришел егерь Ижбулдин с рыжим, с обвислыми ушами, спаниелем Дикарем. Ижбулдин и Альберт сели в кабину, остальные, включая женщин, молодых людей и собаку, разместились в кузове. Лена всю дорогу строила Мите глазки. От ветра у нее порозовели щеки и заострился нос.

На повороте в Ильдусово грузовик поравнялся с Константином и Аленоной. Альберт выпрыгнул из кабины и принялся упрашивать соседа присоединиться к поездке. Константин долго отнекивался, а потом согласился.

Лена вытаращила глаза, увидев с какой легкостью Аленона вскарабкалась в кузов. Митя удивился не меньше, но совсем по другой причине. Он еще никогда не видел свою подружку в плаще. За две недели в Новодесяткино ее фигура сделалась стройнее: плечи – уже, выпуклости грудей – мягче, нежнее. Лицо уже не было детски-простодушным. Темневшие под глазами легкие, чуть коричневатые у ресниц, тени, блестящие брови, чистый строгий взгляд больших миндалевидных глаз манили, как отражение солнца под водой.

Аленона села напротив Мити, сомкнув коричневые брючки: широкие, чуть ли не расклешенные. Мальчишески они высовывались двумя раструбами, заканчивающимися забрызганными грязью носками галош. Показывая свое превосходство над деревенской девушкой, Лена словно нарочно закинула ногу на ногу, выставив на Митино обозрение затянутые в красные чулочки коленки. Однако молодому человеку быстро надоело лицезреть яркие, как на игральной карте, ромбы материи.

Проехав до северной оконечности леса, грузовик остановился у тополиной лесопосадки.

Спустившись на землю, Лена первой подошла к Аленоне.

– Ну, здравствуй. Я – Лена, – представилась она.

– А я – Аленона.

Лена открыла рот, но тут Аленона, как и подобает настоящей ведьмочке-чаровнице, искушенной в сборе даров природы, неожиданно повернулась к Мите.

– Пойдемте чуть подальше, тут есть одно грибное место.

* * *

Под палыми, уже засохшими сернисто-коричнево-желтыми листьями, под пучками скрученной, будто высушенный ворс ковра, травы, круглились выводки белых груздей.

– Блин, да тут их навалом! – восхитилась Лена.

Пока Митя и Аленона срезывали белые, пахнущие уютной сухостью и обещанием комфортной зимы пластины, она болтала и болтала. Ее словно прорвало.

– В Риге было так классно! Мы на пляж ездили, в Юрмалу. Правда, вода там холодная и грязная, как в Белой. Зато дома – не развалюхи, как у нас в Уфе, а такие, красивые, двухэтажные…

– Глянь, какой-то странный, желтый груздь, – сказал Митя с сомнением, обнаружив нечто пятнисто-охристое под затесавшимся в тополинник ельником.

Остро, будто в классе после влажной уборки, пахло сырым мелом. В самом конце лесопосадки, перебитой купой осин, с потемневшими, как старые медяки, круглыми листьями Лене удалось обнаружить красный подосиновик. Он был само совершенство, с котелкообразной шляпкой и равномерно сужающейся кверху, покрытой мелкими темными крапинками, белой ножкой. Аленона оказалась не менее удачливой. Отклонившись в сторону, к веренице старых, крепко-зеленых берез, она нашла другую разновидность подосиновика – желто-бурый гриб со шляпкой-комком.

Следующую остановку сделали на краю небольшого ельника. Дикарь, с развевающимися на ветру рыжими флажками ушей, первым выскочил из кузова, чтобы броситься к выходящему из кабины хозяину. Ижбулдин подошел к одиноко стоящей ели, заросшей до половины ствола мхом. Он широко расставил ноги в болотных сапогах и, втянув воздух, громко чихнул.

 – Ну что, друг? – спросил он у преданно смотрящего в его лицо пса. – Соскучился по настоящей охоте?

Разобрав корзины, грибники направились к краю опушки. Первой добычей Аленоны стал большой зеленый моховик. Его шляпа напоминала выкрашенную в защитный цвет башню танка из выпуска международных новостей.

Увидев утыканные мелкими шипами дождевички, Макар было взялся за нож, но Ижбулдин опередил его.

– Ниче, с луком поджарить самое то! – заявил егерь, быстро набивая корзину свежо пахнущей мягкой добычей. – А ты с молодежью двигай вон к тем соснам. Там грибов-баранов дочерта. Знаешь, возьмешь один такой и – можно за новой корзиной идти.

Однако под соснами не оказалось ничего, кроме ярко-красных, покрытых белыми чешуйками, мухоморов и противно-желтых, как протухшая мазь Вишневского, желчных грибов.

* * *

На опушке леса горел костер. В подвешенном над пылающими дровами котле варились грибы, переворачиваясь в пузырьках. На железной сковороде, поставленной прямо на уголья, жарились лук и морковь.

Лена крутила ручку магнитофона. Иван Петрович, гордый, бесполезный как серая цапля на льду, ходил, запустив пятерни в отвислые карманы. От нечего делать он насел на Тимура:

– Вы, простите, в курсе того, что марийское название гриба вонго или понго, восходит к индоиранскому бангха?

Тимур, озадаченный словами учителя, спросил:

– Так как же чисто по-марийски будет?

– Если верить этимологическому словарю финского языка, в статье под номером 1008 указывается, что финно-угорские данные восходят к некой уральской лексеме, богато представленной в родственных языках: сенки – гриб-трутовик в удмуртском, шинюв – тоже самое в мансийском, шин, шен – гриб-трутовик на березе в марийском, сиени – просто гриб в финском.

Тимур уважительно покачал головой.

– Наука.

– А это правда, что в Риге много иностранцев? – спросила Зоя.

– Конечно много. Там же до капстран рукой подать.

– Магнитофон небось оттуда, из заграницы?

– Оттуда.

Лицо Зои побелело, как березовая кора. Устремив галочий взгляд на корпус бытового прибора, женщина, глубинно понизив голос, спросила:

– И что, вот так, как рассказывали, в магазине свободно купили?

Тимур, спохватившись, нескладно пробормотал:

– Да нет, магнитофон, конечно, наш, советский, рижский. Просто у них там буквы другие, не такие как у нас, а английские.

– Со-ну… – прочла Зоя на боку магнитофона, прежде чем ладошка Лены успела прикрыть буржуйскую надпись.

Наконец настало время разложить кушанье по тарелкам. Вынув грибы из котла, их посыпали мелко нарубленной зеленью и, заранее поджаренным на сковородке, луком с морковью. Прямо на земле расстелили клеенку, поверх нее белую матерчатую скатерть. Появились банки со сметаной, хреном; нарезанные на дольки малосольные, пахнущие чесноком и тмином, огурцы; холодные, но мягкие, караваи.

Еще никогда Мите не приходилось есть ничего более упоительно тонкого. Белые, пахнущие сыром, куски головачей перемешивались с чуть пряными кусками желтой сыроежки. Мужчины, не исключая водителя, раздавили по стопарику холодной водки, а потом присоединились к женщинам – дуть чай. Толком так и не поев, Зоя и Маргарита отправились перебирать грузди, предназначенные для засолки. В воздухе запахло мокрой травой.

После чая грибники опять принялись за водку. Напившись, они расстелили на траве куртки.

– Бекасов лучше в лет стрелять, 8 или 9-ой по английскому счету, – сказал Ижбулдин. – Я люблю на бекасов ходить. У Дикаря сильный ход, чутье такое, что от него никакой лежень не уйдет!

* * *

Проехав еще с километр, грибники остановились на лесистом берегу Белой, прямо напротив егерской сторожки. Грузовик загнали на широкий, обнесенный свежими горбылями двор, за которым стояла липовая банька. Мужчины отправились на перекур, женщины – досаливать добычу.

Тучи ушли, выглянуло, изголодавшееся по синему простору, солнце, протянуло ноги до самой земли и радостно заходило по траве и деревьям. Вокруг, в широких волнах света, запорхали черно-муаровые, с белыми пятнами, бабочки.

– Давай сходим, прогуляемся, – предложила Лена.

– Постой, я Аленону позову.

Губы Лены вытянулись в почти прямую линию.

– Ладно. Зови.

В лесу они не нашли ничего, кроме старых листьев и хвороста. Зато на крохотной полянке увидели дятловую кузницу – трухлявый пень, весь утыканный, как палица шипами, расклеванными желудями и орехами.

Запарило. Митя и его спутницы решили сыграть в догонялки. Сначала Митя преследовал Лену. Но она слишком боялась за свои чулочки. Тогда Митя с холодной черствостью приударил за Аленоной. Та, не обращая внимания на развевающийся плащ, оснащенный шариками репья, устремилась к небольшому пригорку.

 Митя догнал ее под кроной старого дуба. Аленона, опершись спиной о морщинистый ствол дерева, смотрела вперед жадными глазами. Ее лицо отливало теплыми оттенками. Плащ на груди распахнулся. Прицепившийся к мокрым до колен брючкам пух ястребинника напоминал позументы из блестящего дождя. Носки калош сверкали, словно лаковые туфли.

Коснувшись руки Аленоны, Митя ощутил, как его пронзило сильной, бьющей из глубины тела, гулко-женской теплотой.

В этот момент из-за кустов с треском вышел пьяный Ижбулдин. Громыхая сапожищами, сминая травы с приставшими к ним палыми листьями, он опустился на торчавший из земли, будто выгнувшаяся дугой гусеница, корень.

– Вы что, думаете, Иван Петрович что-то знает про лес?! – спросил Ижбулдин, икая, хрипя, как дырявый баян. – Вот, послушайте, что я вам расскажу. Это, между прочим, было на самом деле. Я только имена изменил, для конспирации.

Итак, у одной женщины в роддоме №… ну, это не важно, родилась девочка. Стала женщина думать, как ее назвать, но ничего не могла придумать, пока однажды во сне незнакомый голос не сказал ей: «Ньёотю». Ну, она и назвала. А это, по-марийски, значит медведица. Вот дочка этой женщины выросла, пошла в лес ягоды собирать и заблудилась. Ходила, пока не набрела на избушку. Зашла – а там никого нет. Что делать? Девушка была работящая. Прибралась и только потом прилегла на лавку отдохнуть, да не заметила, как вечер наступил. Вдруг открывается дверь и входит медведь. Она, девушка, испугалась, но медведь возьми и скажи человеческим голосом: «Кто ты?» – «Ньёотю». – «А я Отю, медведь». И тут он как скинет шкуру, а под ней – парень. Оказалось, он уже давно в лесу жил, но так от людей отвык, что потихоньку озверел от одиночества.

Когда Ижбулдин закончил рассказ, явились Лена и Иван Петрович.

– О чем вы тут секретничаете? – поинтересовался учитель.

Аленона посмотрела на него отсутствующим взглядом.

– О медведях. Вернее, о том, что даже в лесу никуда от людей не спрячешься.

– Вот как? – оживился Иван Петрович, не заметив подвоха. – Между прочим, марийцы верили, что отвратительный косматый медведь, сидящий на цепи, стережет вход в адскую пропасть. Еще в конце XIX века, в деревнях Бирского уезда, чтобы изгнать злых духов, водили по улицам ряженных в обличье лося и медведя.

– Врешь ты все! – возмутился Ижбулдин. – У наших предков медведь заместо Бога был. Прежде чем пойти к берлоге старики Кожле молились, чтобы она на них не сердилась.

– А кто такая Кожла? – спросила Лена. Курточка на ней сбилась, на чулках, будто пуговицы на гетрах наполеоновских гренадеров, налипла растительная гадость.

Иван Петрович торжествующе посмотрел на стыдливо затихшего Ижбулдина. Егерь морщил лоб, но так ничего и не вспомнил.

* * *

День незаметно перешел в ясный августовский вечер. Протрезвев, мужчины, во главе с Ижбулджиным отправились стрелять дупелей. Митя и его «дамы» двинулись следом. Лене очень хотелось увидеть, как Дикарь будет «охотиться на птичек».

Солнце опустилось к горизонту. Его лучи, бившие между черных стволов лип и вязов, огненными стрелами ложились на речной берег.

Наконец Ижбулжину посчастливилось увидеть утку-крякву. Посверкивая черным глазом, она плавала вокруг комка травы в недоступной для людей заводи. Прозвучал выстрел, и утка закачалась на волнах. Дикарь бросился за дичью. У утки оказались темно-коричневые, почти черные, перья. По краям они были с тонким, как проволока, золотым отливом.

Вечером, поужинав уткой с грибами, открыли окна, выставив сетки от мух и комаров. Солнце село, и вокруг сгустились охристо-пятнистые сумерки. Женщины постелили газеты на полу и стали раскладывать собранные грибы. Среди подосиновиков и подберезовиков оказалось несколько желтых, как куски сыра, лисичек.

Ижбулжин принес керосиновую лампу. Ровный желто-пурпурный свет очертил выпуклые сосновые бревна, покрытые замысловатыми, как митохондрии, следами жуков-древоточцев. Вбитые в паклю огромные гвозди из кощеевской кузницы, придавали стенам что-то средневековое. В сторожке не было ничего, кроме беленой печки, стола и пары лавок. Все остальное: старый плащ, железки, собачий, стершийся по краям, ошейник, висело у двери. В правом углу имелась пустая треугольная полка, занавешенная пыльным кружевным платком. Единственным украшением комнаты была засиженная мухами страница из «Советского экрана» с портретом Варлей.

После ужина женщины вымыли посуду и приготовили постели. Потом Зоя и Аделаида зевали, тупо смотря в темнеющие окна. Макар, Константин и Тимур резались в домино.

Митя и девушки сгрудились возле егеря и Ивана Петровича.

– Кто знает, почему жаворонок черный? – спросил учитель.

Митя пожал плечами.

– Потому что его таким природа сделала.

– А вот и нет. Когда-то, во времена творения, жаворонок щеголял ярко-желтым оперением. Он был самой красивой птицей. Жаворонок возгордился своим старшинством и стал летать выше брата и сестры – соловья и кукушки. Он порхал у самого солнца и все пел: «На дочери Юмо женюсь! На дочери Юмо женюсь!» Услышала это Юмын удыр, дочь Юмо, и ударила жаворонка потемневшей от копоти сковородкой.  С тех пор жаворонок черный…

– А почему так получается: штакетник поставил, а на следующий год он у тебя покосился. Объяснишь? – спросил Ижбулдин.

– Объясню! – воскликнул Иван Петрович. Сегодня он был явно в ударе. Его лицо напоминало спелую бруснику.

– Как-то раз Юмо собрал зверей на совет. Еж опоздал, да еще споткнулся о порог и покатился с него кубарем. Звери рассмеялись, а еж обиделся и, ворча, ушел.

Ижбулдин прыснул в кулак.

– Ну, ты еж, при чем здесь еж?

– При том. Послушай-ка. Звери не могли договориться, как им устроить жизнь на земле, и решили послать лису, подслушать, что там бормочет про себя еж. Лиса и услышала слова-заклятья: «Пусть все реки текут криво, деревья растут криво, изгороди будут кривыми, судьбы всех живых существ также искривятся». Лиса передала эти слова собранию зверей, и мир с тех пор стал кривым.

Женщины, закончив с мытьем посуды, взялись раскладывать матрасы и одеяла.

– Болтун! Ничем серьезным занять себя не умеет. Все сказки рассказывает! – возмутилась Аделаида.

– Не говори, лентяй! – поддакнула Марта.

– Вот у меня отец так отец был. В самый январский мороз мыжер накинул, подпоясался, рукавицы взял, лошадку – и в лес, за дровами. И ведь никогда не приходил с пустыми руками. Дома без дела не сидел. Чтобы ерундой какой-нибудь заниматься, языком трепать… Правильный был мужик.

Иван Петрович, подмигнув Марте, озорно посмотрел на Аделаиду.

– До того правильный, что потом матери твоей, когда она что-то ему не так сказала, рот разорвал. А кто ее  в больницу возил?

Аделаида бросила на зятя исполненный презрения взгляд.

Выключили лампу. Однако в сторожке не стало темно. За окном висела картонно-желтая луна.

Митя поискал глазами Аленону, но увидел только аккуратно вытянувшуюся рядом с Зоей мать в белой сорочке. Ему ничего не оставалось делать, как отправиться спать на полу у печки. От мужчин разило перегаром. Ижбулдин громким храпом отпугивал сон.

– Аделаида, может ты чего-нибудь расскажешь? – спросил, как будто ударил в таз, Иван Петрович.

Женщина не замедлила с ответом:

– Белены объелся? Было у меня время разные глупости запоминать. Давай спать, сказочник!

Продолжение следует…

Часть двадцать шестая