Возвращение помещика. Часть двадцать пятая

– Сейчас, не мешай, – рассердился Альберт. – Надо еще в квадрате Е7А4 сеть установить.

Зоя кротко всхлипнула:

– Хватит. Уже везде установил, где мог.

– Молчи, женщина. Я знаю. Они только этого и ждут, а ты с ними в сговоре.

Зоя вздохнув, обессилено опустила руки.

– Ты кушать-то будешь? Может, за пирогами к Анисье сходить? Она тута рядочком, за Карандышевами, живет.

Альберт, не удостоив жену взглядом, мелко засмеялся. Не прекращая своего занятия, он пробормотал:

– Потом, потом. И охота тебе на глупости отвлекаться?

Митя негромко кашлянул. Зоя посмотрела на него невидящим взглядом, как будто не удивилась.

– Что-то случилось?

Митя покачал головой.

– Ничего, теть Зой. Вот мы с Аленоной и Максимом пришли вас навестить.

Осунувшееся, с синяками недосыпа под глазами, лицо женщины озарилось слабой улыбкой. На скулах заблестели шишечки.

– Фельдшер сказала, что с дядей Альбертом все будет в порядке.

Когда они собрались уходить, Зоя вдруг выбежала в коридор и с бабьей влажностью в голосе закричала:

– Только никому не говорите, что он инопланетян по рации вызывал! Никому!

Прошло несколько дней. Альберт, наконец, выписался из больницы. Первое время он вздрагивал при слове «водка», а потом, узнав, что у Семена тоже так было, понял, что «врачиха ему лапши на уши навешала». Зоя не стала разубеждать мужа. Ей было достаточно, что он остался жив, и ему ничего не пришлось ампутировать.

Аленона уехала к родственникам в Новодесяткино. Анфиса, к удивлению соседей, взяла хозяйство в свои руки. Стали поговаривать, что она собирается присвоить дом и завести любовника-татарина из Ильдусово.

Митя больше не видел снов, но вид калитки, из которой не выпархивает знакомое платьице, только мозолил глаза. Он целыми днями просиживал на скамейке или валялся в сенях, прислушиваясь к внешним звукам. Черемуховые ветки, как длинные тонкие пальцы, стучались в стекло. Потом Митя выходил, залезал на дерево и до онемения во рту жевал черно-сладкие мясисто-глянцевые ягоды.

Однажды в яркий, как на полотнах художников-импрессионистов, солнечный день, на Митю напала какая-то особенная хандра. Он тупо рассматривал давно известный узор занавесок и думал о том, что небо – это синее море, а крыши домов – далекие острова. За раскрытой страницей «Гробниц Атуана» проглядывали высокие башни Земноморья.

Митю удивляло, почему Ле Гуин уделяет такое внимание одеждам и обрядам жителей выдуманного мира. Но как читатель он вырос. Описания больше не раздражали его. Он научился получать удовольствие от каждого абзаца. Как ни странно, но сумрачный остров, на котором находился Лабиринт, очень напоминал окрестности Альгино. Ограды, призраки, яблони в розово-молочной мгле…

Роза, в платке, кофточке и короткой черной шерстяной юбке, которая только подчеркивала голую бесстыжесть белых, словно у гипсовой пионерки, ног, объявилась неожиданно, с явными меркантильными намерениями.

– Здравствуйте, – сказала она, закрывая за собой дверь в сенях. – А тетя Зоя дома?

Митя посмотрел на нее отсутствующим взглядом.

– Во дворе. Курице голову рубит.

Роза надавила на язычок щеколды, но передумала. Быстрая улыбка, как тень чайки над речной гладью, мелькнула на ее лице.

– А что ты один лежишь, скучаешь?

Митя очнулся; его лицо зарделось, став похожим на взлетевшее по флагштоку, пронзенное солнцем, красное знамя.

– Да так, неохота ничего.

Роза откинула платок так, что он разноцветным рисунком распластался по нескульптурной худобе ее плеч.

– Вообще-то я стесняюсь немного. Ты проводишь меня?

«Стесняется, Роза Разуваевская?» – подумал Митя, но ответил:

– Провожу.

Когда они вышли во двор – резко окантованный отбрасываемыми постройками тенями – в проеме сарая сверкнуло лезвие топора. Раздалось короткое «тюк», и прямо под ноги Розе выбежало обезглавленное тельце курицы. Однако девушка не растерялась и заученно-ласковым движением подхватила его.

Зоя, хмурясь, вышла из сарая. Было видно, что ей уже порядком поднадоели Розины визиты.

– Опять за картошкой что ли?

– Да, теть Зой. Вы только не обижайтесь. Наверное, у Розы проблемы.

Женщина торопливо взяла обезглавленную курицу, как будто боялась, что гостья сожрет ее.

– У кого их только нет. – Зоя густо фыркнула. – Вон, у меня с Альбертом одна возня идет сколько уже. Говорила ему: не пей, а он опять за старое. Этих мужиков не перевоспитать.

– Правильно, теть Зой.

– А картошки нам самим не хватает. Скотину надо кормить. Я вот сейчас буду для курочек варить.

Роза сделала невинное лицо.

– Да мне бы пару ведер.

– Ладно-ладно, – отмахнулась женщина. – Я щас пойду за дровами, печку разжигать. А Митя достанет тебе из погреба.

Плод последних альбертовских усилий находился в саду, под высокой березой. Над деревянным люком возвышался навес в форме покрытой толем пирамидки. Сейчас навес был откинут и лежал, прислоненный вершиной к забору, как шлем древнего великана.

Взяв ведро с проволочным дном, Митя спустился в прохладную духоту погреба. Старой картошки осталось совсем чуть-чуть. Она проросла бледными, почти прозрачными побегами. Картофелины напоминали камни на дне ручья; побеги – вытянувшиеся по струнке водоросли.

Пока Митя набирал ведро, Роза болтала.

– Ты вот пока ушами хлопаешь, такие дела происходят. Мне Вика рассказывала, что Аленона с Максимом гуляет.

Митя не отвечал, чувствуя, что еще немного, и он плюнет на все и выскочит из погреба, а Роза, будто нарочно, продолжала «разоблачения».

– Это она отца своего уговорила поехать в гости к родственникам в Новодесяткино, чтобы следы замести. Они на прошлой неделе почти каждый вечер у бабушки Тулвики дома, под сарайкой, сидели.

– Хорош врать-то! – зло крикнул Митя, наконец выбираясь из погреба.

Роза оторопело уставилась на него.

– Думаешь, вру?! А правда-то глаза колет.

Митя надвинулся на девушку так, что та, испуганно захлопав ресницами, отступила.

– Ты что? Я же не сочиняю. Не веришь – не надо.

– Ну и что, что сидели? – пробормотал Митя, чувствуя накатывающую одеяльной волной заведомую усталость и глухую, пронзительную тоску от сбывшегося пророчества.

Роза вдруг рассмеялась.

– Ой, какой ты смешной! Так ведь она – колдунья! Думаешь, Тулвика будет следить за Аленоной и Максимом, чтобы они вели себя нормально? Уйдет куда-нибудь травы в лес собирать, а их оставит.

Через полчаса Митя стоял перед домом старухи. За мутным стеклом приподнялась занавеска, и он увидел сморщенное лицо и бесовски-зеленые глаза. Эта минута определила дальнейший ход событий.

* * *

Тулвика, отворачивая краник самовара, кивнула.

– На той неделе сидели. О чем-то своем смеялись. А ты чай пей, у меня заварка особая.

«О своем» оглушило Митю. Под языком сделалось холодно и свежо.

– Спасибо. А… – он невольно покраснел. – Вы при этом присутствовали?

Тулвика посмотрела на него с невольным уважением.

– Какие ты слова красивые знаешь. При-сут-ство-вали…

– Ну, я хотел спросить: они что, одни оставались?

– Оставались, милок, – легкомысленно отмахнулась старуха. – Дело ж молодое, а я в дела молодых не вмешиваюсь.

Митя обмер, отдернул руку, будто чашка наполнилась жидким азотом. Он знал, что нехорошо обижать стариков, но подумал о сладком хрусте ведьминских позвонков, сжатых могуче-молодой дланью.

Ненависть к Максиму отошла на второй план. Митя прозрел: Максим всего лишь бактерия, проникшая в ткань их дружбы. Главный источник заражения – Тулвика. Если бы не ее преступное укрывательство, Аленона не стала бы ему врать. Аленона права. Был ли то голос совы на кладбище, подействовала ли монета с шинели Валентина, студента Казанского университета, но только Тулвика была ключом к тайне призрака девушки. Надо разговорить старуху. Когда выяснится, что на самом деле случилось с Катей, тогда у них с Аленоной все станет по-прежнему, а Максим со своими вульгарными манерами и рассказами – исчезнет с горизонта.

…– А Тоштыйлме… Ты знаешь Тоштыйлме? – словно сквозь сон услышал Митя. – Дурак что говорит, что они у меня во дворе сексом занимались! Так он еще не то скажет, а к самому сатурнеевские оторваться на машинах ездят.

Максим мне в прошлый раз сказал, что в техникум будет поступать, а туда хулиганов не берут. А, между прочим, они с Аленоной культурно у меня сидели. Прям как парень с девушкой на удыр йушо. Ты знаешь, что такое «удыр йушо»?

– Не знаю.

– Раньше такой праздник был. Мы вот, девушки, собирали заранее дрова, ячмень, чтобы пиво-квас варить. Потом шли снять домик у Люмегож, солдатской вдовы. Каждый брал свои работы – ткать кому, вышивать. Под вечер парни приходили, сидели тихо-тихо, только под конец немного шалить начинали: то прялку украдут, то нитки перепутают. Ну, это вроде смотрин было.

Митя наконец решился спросить Тулвику:

– А что вы про призрак девушки знаете? Это правда, что дочь Кощеева убили?

Зелено-кошачьи глаза старухи вспыхнули, а ее маленькая челюсть задвигалась. А потом Тулвика захихикала.

– Духи знают!

– Какие духи?

– Дух волка, дух медведя! Тоштыйлме спроси, он знает!

Митя кое-как, обжигая небо, допил чай и выбежал на улицу. Далеко, через овраг, среди полей, виднелся одинокий домик-пятнышко.

И вот, спустя полчаса, он уже был в мертвой деревне. Там ничего не изменилось за три года. Так же напряженно-безучастно громоздились деревья. Один старый, давно иссохший внутри дуб, как скатившаяся под насыпь ржавая цистерна, лежал, наполовину скрытый густой порослью фиолетово-гвоздичной душицы и желто-рыжего зверобоя. Солнце било прямой наводкой, вычерчивая четкие, будто на шахматной доске, квадраты теней и света.