Возвращение помещика. Часть семнадцатая

Альберт парился долго, а потом выскочил, весь в пару, как въезжающий на станцию локомотив из старого кино, сел на скамейку и ковшом зачерпнул холодной воды из железной кадки.

– Уф, дай-ка мне глотнуть! – сказал Константин, растягиваясь на крышке старого сундука.

Вверху предбанника было приоткрыто слуховое окно. На перекладине связками по два, как казненные партизаны, висели высохшие березовые и дубовые веники. Прямоугольный кусок бесцветного вечернего неба с одинокой, как слеза в уголке глаза, звездой, дышал лесной прохладой. Константин сидел, задумчиво уставившись в обитую железными полосками в виде стеблей растений, дверь предбанника.

– Вот же, умели раньше делать, – наконец произнес он.

– Да, старинная работа, – согласился Альберт. – Это Зойка откуда-то притащила.

– Не спрашивал, откуда?

– А, спросишь у нее. Разве баба толком ответит? Туда пошла, сюда пошла: вроде – у попа в огороде.

Константин понурился, его взгляд стал темным и задумчивым.

– Бабы они такие. Вся беда от них.

Альберт, еще раз глотнув воды из ковшика, подмигнув Мите, расхохотался.

– Мотай на ус, племяш! Баба, даже если она, как это… призрак Кощеевской дочки, всегда баба.

В этот момент слуховое окно с ужасным скрипом распахнулось и, громыхнув железной задвижкой, ударилось о доски. Все трое, не сговариваясь, вскинули головы.

– Ветер, что ли? – спросил Альберт.

Константин задумчиво покачал головой.

– Откуда ему взяться? Правильно Гера говорит, ведьму помянешь, она тут как тут.

– Да ну вас, с Герой, – рассердился Альберт. – Опять за свое. Ведьмы, черти, да хоть сам Сатана! Эх, столько денег – и кому? Государству, которое на людей плевать хотело! Раньше бы на это золото, которое вы там выкопали, технику новую закупили или ГСМ, а теперь запчастей не дождешься, скоро пахать нечем будет. Зря, я скажу тебе, Константин, вы с Петровичем к предколхоза сунулись. Он, говорят, думает раскрутить внука Кощеева на спонсорскую помощь. Петрович, конечно, при делах, интеллигент как-никак, а вот вас с дочкой пошлют куда подальше.

Константин мрачно покосился на соседа, но ничего не сказал. Альберт, выждав паузу, сказал:

– Конечно, подумать, каждый на словах герой. А так пойди ты, разузнай, чего там чуть ли не сто лет назад было. Между прочим, племяш свидетелем будет, я тоже немало историй знаю. Вот, хотя бы про Редвага из Новодесяткино. Сейчас он уже глубокий старик, а в молодости мог любого жеребца оседлать. Как-то раз приметил, что кто-то на его любимом Чалом ночами катается. Ну и намазал спину жеребца смолой. Заходит утром в конюшню, видит – на Чалом, по двое, сидят какие-то маленькие ребятишки: все заросшие, мохнатые. Редваг, недолго думая, отходил ребятишек ремнем. Те, с криками, шмыг через собачий лаз.

Через некоторое время на Новодесяткино мор напал, люди умирать ни с того, ни с сего начали. Тогда Редваг пошел к старой ели, что росла на окраине деревни, облил керосином и поджег. Как только дерево разгорелось, из его ствола пошел страшный стон. Когда от ели ничего не осталось, кроме горелого пня, Редваг разворотил землю и нашел двенадцать маленьких черепов и…

– Стой, стой! – это все сказки, а я тут реальный случай похожий вспомнил! – вдруг воскликнул Константин. – Этого, Пивика помнишь?

– У которого черт два мешка овса из конюшни украл?

– Точно.

– Вот, как-то раз Пивик решил заночевать в конюшне. Мол, надоело, что как ни оставит чего-нибудь в сарае, так наутро – даже соломы из-под мешка нет. Вот в полночь слышит, шум из-под земли доносится. Как будто кто-то идет. Все ближе и ближе. Ну, сам понимаешь, любому тут не по себе станет. Пивик уже бежать собрался, вдруг в полу открывается люк и из него выходит его сосед, Долгоза Байгильдин.

В это время за наружной дверью раздался недовольный голос Зои.

– Не угорели еще? Чего расселись! Полотенца возьмите!

* * *

Аленона пришла после Зои, порозовевшая, с намотанным на голову, наподобие тюрбана, полотенцем.

Митя и его подружка сразу же отправились из душной комнаты на веранду. Они сели на кровать за занавеской, где уже лежала принесенная Аленоной книжка о поделках из бумаги. В промежутках между рассматриванием поделок, молодые люди намеревались обсудить детали предстоящего посещения могилы Кати Кощеевой. Но на самом деле Мите очень хотелось расспросить Аленону о том, что она делала с Максимом на кладбище. Однако взрослые то и дело проходили через веранду, так что, в конце концов, Мите пришлось оставить надежду прояснить ситуацию с Максимом.

– Да ну, не интересно.

Вдруг Митю осенило. Краснея, он признался, что уже написал несколько пьес на сказочные сюжеты. Он думал, что Аленона не поймет его, но она от восхищения всплеснула руками.

– Слушай, смотри, – показала Аленона на занавеску. – Это уже готовая сцена. Здесь, на кровати, мы будем сидеть с вырезанными из бумаги героями пьесы. У тебя есть краски?

– Есть. Еще фломастеры и цветные карандаши.

– А что насчет либретто?

– Чего? – не понял Митя. Эрудиция Аленоны в который раз сыграла с ним злую шутку.

– Ну, сценария.

Митя, покопавшись в сумке, где хранились его вещи, извлек блокнот с текстом большой, давно законченной драмы в стихах на прозаический текст Каюма Насыри «Ибн-Сина в Александрии и Самарканде».

Большая часть времени ушла на рисование персонажей: Ибн-Сины, халвруша, принцессы. Чтобы сократить время спектакля, Аленона придумала заменить некоторые сцены картинками.

В тексте «либретто» встречались настоящие перлы:

* * *

Митя снова увидел сон. Он сидел на скамейке и грыз семечки, когда к нему подошел почтальон Гера.

– Пойдем, я тебе про диверсии кайзеровских шпионов расскажу!

– Я с тобой! – прошептала неизвестно откуда взявшаяся Аленона.

Однако когда они пришли в дом почтальона, ее уже не было.

В пустой и мрачной, как кладбище, комнате стоял темно-красный шкаф (больше похожий на надгробие из повести Успенского), на столе каменела тронутая плесенью корка хлеба. От развешанных на стенах черно-белых фотографий умерших Гериных родственников веяло жутью: женщины, мужчины, молодые, старые, дети…

Когда почтальон достал из шкафа стопку пожелтелых газет, Мите показалось, что она шевелится. Золотистый от кружащихся в воздухе пылинок солнечный луч упал на газеты, и Митя увидел, как целое полчище тараканов прыснуло в разные стороны.

Нацепив очки, Гера приступил к изучению печатной продукции.

Он долго что-то бубнил себе под нос и мусолил ветхие страницы грязным пальцем, пока вдруг не хлопнул рукой по столу.

– Нашел! Вот, послушай: «В заявлении агентства указывается, что возможное заражение продуктов питания вирусами, растениями, насекомыми является «способом сознательного нанесения ущерба населению». Примером такой диверсии эксперты считают эпидемию редкой формы тропической лихорадки, на днях вспыхнувшей в Луанде. Известно, что этот портовый город находится в эпицентре борьбы всего прогрессивного человечества с южноафриканскими расистами, империалистическими наемниками и их пособниками. По словам главы Ангольского государства, Жозе Эдуарду душ Сантуша…»

Вдруг хлопнула дверь, и в комнату вошла Тулвика. Митя никак не мог определить ее возраст. Она была одновременно старой и молодой.

– Ты когда мне, сволочь, за водку заплатишь?! – закричала Тулвика, подступая к почтальону. – Гера бросил газеты и принялся бегать вокруг стола.

– Не догонишь, не догонишь!

Тулвика взмахнула клюкой и из фотографий стали выпрыгивать люди. Заполнив комнату, они кинулись на почтальона.

– Ведьма! – истошно завопил Гера и превратился в мешок с письмами. Люди из фотографий бросились вынимать письма из мешка и быстро читать их, чтобы обнаружить слово, в котором спрятался почтальон.

Наконец какой-то молодой человек в белой, до пят, домотканой рубахе, торжествующе вскинул руку с раскрытым конвертом. Тут Гера молнией выпрыгнул из него.

– Все равно от меня ничего не получишь! – взвизгнул он, показывая Тулвике фигу.

Старуха, закрыв глаза, стала раскачиваться. Дом закачался, будто подхваченный волнами корабль, и в комнату вплыла фигура в белом. Митя с ужасом увидел, что у нее нет лица…

Глава IX. Призрак на кладбище

Аленона, улыбнувшись, посмотрела на Митю.

– Ого, нас приглашают. Пойдем?

Митя медленно кивнул. Хотя он не хотел никуда идти, его соблазняла мысль понаблюдать за тем, как Аленона будет общаться с Максимом.

Пока сосед бодро двинулся вперед, Митя решил получить, наконец, ответ на мучивший его вопрос.

– Ну, так о чем вы болтали на кладбище в прошлый раз, когда вас Роза видела?

Аленона неопределенно пожала плечами.

– О всяких вещах. Кстати, представляешь, Максим ничего не слышал о призраке девушки! Я, конечно, ему рассказала. Но, кажется, он так и не въехал.

– Зачем? Может, ты еще ему выписку из Уставной грамоты помещика Брудинского давала почитать?! – зашипел Митя. – Кажется, мы договорились держать в тайне наше расследование.

Аленона смущенно улыбнулась.

– Да Максиму на это наплевать. Он другими вещами интересуется.

– Какими?

– Ну не знаю. Например, футболом или батарейками «Крона», которые нужны для взрывчатки.

– А тебе было интересно слушать про футбол? – спросил Митя.

Из груди Аленоны вырвался долгой вздох.

– Ты что, издеваешься? Конечно, нет!

Максим резко сбавил шаг, чтобы дождаться отставших. Как всегда его лицо светилось беспечной улыбкой.

– Ален Делон не пьет одеколон! Нет, лучше так:

– Совсем не смешно! – произнесла девушка ледяным голосом.

Вопреки ожиданиям Мити, Максим продолжил, как ни в чем не бывало, когда они пошли все вместе:

– Слышали о фарцовщике Гарике? Дяди Вовином знакомом? Настоящая умора. Тогда, считай, в Уфе шаром покати. За фирмой ездили в Москву. Ну, так вот, дядя Вова только с Казанского приехал, как этот Гарик его сразу на Арбат потащил. В 85-м там все еще было культурно, не такая помойка, как сейчас, чтобы на каждом углу торговали шапками-ушанками. Значит, художники всякие, делегации иностранных товарищей.

Приходят, Гарик и говорит: «Щас увидишь, как я работаю! Главное, не отставай от меня». И тут же, первому прохожему, вполголоса: «Фирмá не нужна?» – Нет? Ну и фиг с тобой, дальше полетели. Типа, главное на месте не стоять, чтобы менты не замели.

Уже когда стали выходить на Горького, к ним подходит какой-то мужик. Отошли. Дальше такой базар. «Ты Гарик?» – «Гарик». «Слушай, мне Кирпич сказал, что у тебя синенькие трузера есть». «Хорошо, приходи во столько-то туда-то. Примерим, посмотрим». Не успевают двух шагов сделать, как им навстречу другой мужик. Все повторяется по новой. Дядя Вова медленно офигевает. «Слушай, у тебя же синеньких только одна пара? Что делать будешь?» – «А, не вопрос, – ржет Гарик, – кто больше заплатит, тому и продам!»

Потом он уже сам рассказал дяде Вове, как дело было.

«Через два дня встретился с клиентами в условленном месте. Сперва пришел один клиент, потом другой. Я предложил решить дело миром – поторговаться. Дошли до двухсотки, а дальше никак. Чувствую, еще немного и подерутся. Тут я хлопаю себя по лбу и говорю: «Чуть не забыл, у швейцара из Интуриста есть точно такая же пара!» Чтобы никому не было обидно, вместе двигаем в гостиницу.

Пока эти лохи стояли у входа, я пошел в туалет, разрезал трузера на половинки и положил в непрозрачные пакеты. Выхожу, вручаю товар. Мужики глянули в пакеты – вроде все на месте. Заплатили, как договаривались, и только я их видел».

Слушая веселую болтовню Максима, Митя почувствовал, как в нем закипает раздражение.

Первая стычка с Максимом произошла на мосту через ручей, где три года назад Аленона пыталась утопить свой секретик.

Когда Митя напомнил ей об этой проделке, девушка бросила на него смущенно-сердитый взгляд.

– Это было давно и неправда.

Желая оправдаться за свой промах, Митя начал рассказывать о том, как когда-то чуть не принял Аленону за призрак. Однако она перебила его:

– Может, хватит об одном и том же? У тебя что, других историй нет в запасе?

– Так-то, брат, – поучительно заметил Максим. – Женщины любят что-то материальное, что можно руками потрогать. А ты все о призраках, да призраках. Эх ты, философ!

Митя вздрогнул, как от удара тока. Такое с ним было только один раз, в детстве, когда он засунул ножницы в розетку.

Черника оказалась только предлогом. Максим не столько ел, сколько сыпал новыми и новыми байками. Митя не слушал его. Картины природы поблекли. Деревья стали просто деревьями, травы просто травами. Небо превратилось в большую синюю заплату на бесчувственном пространстве.

Боковым зрением Митя видел, что Аленона не смотрит на него. Чувство заброшенности и незаслуженной обиды жгло, точило изнутри. Митя автоматически брал ягоды в рот, а потом выплевывал – они казались безвкусными, как скатанные из мокрой газетной бумаги шарики.