Возвращение помещика. Часть восьмая

Наконец пыль стала оседать. Тягучее, будто изливающаяся из сепаратора сметана, мычание коров прорезало воздух. Показались рогатые коровьи головы. Первые буренки отделились от стада. Одна пестрая корова двинулась мимо родной калитки, привлеченная свисающими с забора соседского палисадника цветами, но тут же за ней выбежала тоненькая девушка в дырявых чулках и хворостиной загнала беглянку домой.

Конец стада приближался. Грохот пастушеских кнутов и собачий лай делались все громче и отчетливее. Наконец показались сами пастухи.

Митя посторонился, пропуская рыжую Эстер. Медленно покачивая круглыми боками, корова вошла в распахнутую калитку. Митя бросил взгляд на противоположную сторону улицы. Аленона помахала ему, а потом стала загонять черную, как нечаянно разлитая на бумаге тушь, Изауру. У коровы были чуть загнутые вперед, наподобие велосипедного руля, рога.

Когда Аленона пришла на скамейку к Мите, из раскрытого в палисадник окна высунулась голова Зои.

– Идемте молоко пить!

– Ты пойдешь? – спросил Митя.

Аленона надула щеки, а потом улыбнулась.

– Ну ладно. Только ради тебя.

Альберт сидел за столом и с шумом поглощал наполовину зачерствевший пирог с яйцами и пшенной кашей. Его мощные челюсти двигались с ровной, словно колебания маятника, частотой. Зоя и Анна мыли посуду.

Аленона, не решаясь устроиться с Митей на диване, осталась сидеть на придвинутой к печи лавке.

– Как тетя Анфиса поживает? – спросила Зоя.

Аленона пожала плечами.

– Ругается.

– Юмо – он все видит. Ты не очень сердись на нее.

– А я и не сержусь.

Все это время Митя смотрел на Аленону. Ее пряди, будто вывернутые плугом пласты черной земли, резко выделялись на фоне беленой печки.

Анна с взвешенно-пристальным любопытством изучала подружку сына.

– Я столько о тебе слышала, – сказала наконец она. – Ты в каком классе учишься?

– В этом году в десятый пойду.

– Какая ты уже взрослая! У вас в деревне есть десятый?

– Нет, только в Чишмах.

– Интернат?

Аленона кивнула и, бросив взгляд на сервант с кружевными платками, рюмками и подушкой для иголок в форме зеленой поролоновой корзины с цветами, сказала:

– Мачеха не хочет, чтобы я в интернате жила. Она говорит, что тогда дома работать будет некому.

Зоя неожиданно заступилась за Аленону.

– Вот дает. Как будто у самой рук-ног нет!

– Тебе обязательно надо учиться дальше! – немного невпопад воскликнула Анна.

Покончив с пирогом, Альберт спросил Митю:

– Куда опять собрались?

– К Светке.

– А, к Натальиной дочке.

– Зачем она тебе? У нее зубы кривые, как будто кто-то их сперва вырвал, а потом как попало разбросал. На твоем месте я бы с Аленоной покувыркался где-нибудь на сеновале.

Выйдя из дома, Митя и Аленона не прошли десяти метров, как услышали доносившиеся с конца улицы громкие крики. Приблизившись к дому Вичкыжана, они стали свидетелем побоища между Натальей и Верой. Наталья находилась в более выгодном положении, имея возможность в любой момент скрыться за калиткой. Впрочем, у Веры также имелись серьезные преимущества в виде обладания практически неограниченным запасом высохших коровьих лепешек.

– Держи свою распутницу Светку подальше от моего Левинсона! – кричала Вера.

– Сама ты старая распутница! Думаешь, никто не видел, как ты ходила к Семену, когда меня дома не было? – парировала Наталья.

– А ты видела? Нет! Тогда нечего поклеп на человека возводить. Лучше бы за своей девкой последила!

– Да нужен ей твой Левинсон. Сейчас у нее жених есть!

– А, Жопазар…

– Не Жопазар, а Жаназар! Между прочим, его отец большой начальник в Актюбинске.

Побоище разгорелось с новой силой. Лишенная возможности использовать коровьи лепешки, Наталья перешла на мелкие камешки. Вера не осталась в долгу и пустила в ход высохшие комки грязи. Наталья поспешила укрыться за забором. Вера издала победный крик. Однако ее торжество длилось недолго.

Внезапно калитка с шумом распахнулась, и из нее выкатилось перемазанное жидким навозом колесо. Наталья вовремя увернулась, и колесо шлепнулось в канаву, обдав проходившего мимо почтальона Геру грязью. Вера было ринулась к калитке, чтобы ворваться во двор противника, однако калитка закрылась перед самым ее носом, словно это была решетка крепостных ворот. Почти сразу после этого над забором показалась голова Натальи.

Вера совсем уж было приуныла, но тут поспела помощь в лице вооруженного оглоблями Левинсона. Митя догадался, что оглобли должны сыграть роль своеобразного тарана. Левинсон приготовился нанести первый удар, когда раздался гром подъезжающей телеги.

Все участники драмы застыли и посмотрели назад. Какой-то высокий, худощавый человек в черной, напоминающей картуз, кепке громко сказал: «Тр-пру!» и, бросив поводья на дощатое дно телеги, так что они стукнули, как комья земли по крышке гроба, спрыгнул на землю. Это был Вичкыжан.

Левинсон присмирел и, подхватив мать под руки, ретировался. Наталья бросилась навстречу мужу…

Через пять минут после побоища появилась Светка.

– Подождите меня на скамейке, – сказала она Мите и Аленоне.

Они устроились под сенью куцых акаций. У палисадника Вичкыжановского дома не было ограды, скамейка находилась прямо под окном. Из-за сгустившихся сумерек кроны акаций казались густыми. На востоке темно синело, с неровными осколками звезд, небо. Треугольные кровли домов, телевизионные антенны на длинных шестах, деревья, подобно гигантским кактусам в пустыне, черными контурами вырисовывались в уплотнившемся воздухе. Жалкая травка, росшая вокруг опор электропередач, напоминала антарктический лишайник.

В сумерках лицо Аленоны сделалось мечтательным.

Из открытого окна доносились громкие голоса. Наталья, как полагается любящей матери, отчитывала Светку. Та отвечала с присущей деревенским девушкам почтительностью.

Наталья. Где ты все это время шлялась?

Светка. Не твое дело.

Наталья. Тебе что, давалка мохнатая, Жаназара мало?

Светка. А я что, за него замуж вышла? Живем всего вторую неделю. Может он мне еще разонравится. А Валерка так, сопляк еще.

Наталья. Постыдилась бы при людях так себя вести.

Светка. Сама бы постыдилась, мужика из семьи увела!

Наталья. Сволочь, да тебе язык вырвать мало!

Диалог закончился столь же внезапно, как и начался. Ничего не ответив матери, Светка вышла на скамейку и начала рассказывать о недавнем походе на танцы в Сатурнеевский клуб.

– Как только мы с Валеркой подошли к пруду, за нами Павка увязался. Валерка решил спросить у него в чем дело, а я осталась стоять на месте. Слышу, сперва разговоры, потом драка пошла. Ну, я тогда подхожу и говорю: «А катитесь вы оба до клуба, я домой пошла!» Они тут же помирились и предложили вместе сходить. Правда, я дура была, что согласилась. Они всю дорогу цапались. А потом, как пришли, стали спорить, чья очередь со мной медляк танцевать. Валерка сразу драться полез. Ладно там другие были нормальные, разняли их. Ну мне все это надоело, и я сказала, что мне пора к жениху.

– О чем это ты так интересно рассказываешь? – раздался в сумерках голос Жаназара.

– Да, ни о чем особенном, – ответила Светка и глупо захихикала, так что свет только что выплывшей из-за горизонта серебристо-воздушной, как обсыпанная тальком театральная маска, луны заиграл на ее белых неровных зубках.

Жаназар грубо вклинился между девушками, оттеснив Митю на край скамейки. Затем он принялся обнимать Светку и что-то шептать ей на ухо. В какой-то момент Митя почувствовал, как рука Жаназара вдруг просунулась между ним и Аленоной. Однако Светка была начеку и сразу подняла крик.

– Блин, ты что это делаешь? Аленону при мне щупать?!

Рука отдернулась со скоростью курьерского поезда.

* * *

Двор соседского дома представлял собой архитектурный колодец. Строения, будто сгрудившиеся вокруг размазанного по асфальту мертвого тела прохожие, подступали к самой калитке. Сарай, с квадратной высокой крышей, отличался добротностью. От него так и пыхало расхищением плохо лежащей государственной собственности. Другие сооружения – мастерская, баня, летняя кухня – не отличались добротностью. Между свежих бревен, как дешевые пломбы из цемента в ряду белоснежных зубов, темнели добытые по случаю колхозные бревна. Заводские куски шифера, подобно клеткам на шахматной доске, чередовались с толевыми включениями.

Зато сам дом показался Мите сплошной мечтой. Обшитый канареечно-желтыми досками сруб, словно готовая к старту космическая ракета, устремлялся в синее небо. Наличники окон украшала затейливая резьба. Они сверкали, как волшебные растения.

Внутренность веранды отличалась современностью интерьера. Полосатые занавески на окнах естественно сочетались с подвешенным к потолку заляпанным наклейками трехканальным радиоприемником. Над спинкой железной кровати висел яркий плакат. От изображенной на нем дивы – в сиреневом, с кружевами, слитном купальнике – захватывало дух. Дива имела отдаленное сходство с супер-популярной певицей Аленой Апиной.

Максим дотянулся до радио и на голову Мити обрушился припев известной песни:

– Я тебе рассказывал про дядю Вову? – начал Максим и, не дожидаясь пока Митя кивнет, приступил к новой криминально-приключенческой саге: – Ну, так вот. Когда я еще щеглом был, матуха отправила нас с дядей Вовой в парк «Гастелло». Мы решили пешкодрапом до моста. Дядя Вова говорит: «Может не дворами, а по Вологодской?» Мне-то один фиг. Главное, в промтоварный заскочить за пятнашками. Тогда была такая моднячая штука. У нас девчонки во дворе от нее торчали. Если хочешь чувиху какую закадрить – берешь коробку, покрываешь ее бесцветным лаком с блестками и вперед.

Так вот, значит. Что было дальше. Почавкали дворами. С ходу залетаем в промтоварный. «Пятнашки есть?» – «Закончились. Прямо перед вами». А-а… как всегда. Тут какой-то жирдяй отзывает нас в сторонку. Отошли, ну он достает из кармана коробочку: «Рубль». Коробочка самый сок, синяя, пацанская, а не розовая или оранжевая какая-нибудь. Я думаю все, звездец, фиг дядя Вова за рубль купит. А он, прикинь, даже торговаться не стал. После этого мы как втопили – смотрю, уже стоим около пивнушки. Тут до меня доперло, что ни в какой парк мы сегодня не пойдем.

Ну так вот, паримся в очереди. Дядя Вова с друганами своими о чем-то базарит, я на мента в бобике пялюсь, потом на вывеску. На ней надпись из алюминиевых букв: ПИВО, а по бокам – раки с большущими, ну, знаешь, такими, как ковши у экскаваторов, клешнями. Засмотрелся, а потом зырю – дядя Вова шпарит к свободному столику, пока не заняли. В одной руке – две литровые банки с пивасом, в другой – кулек.

Тут его друганы подтянулись. Мне, за терпение, само собой, полтуху. Дяди Вовин друган на продавщицу давай батон крошить: «Вот курва, опять сифонит!» Другой, рыжеусый, поддакивать: «Мне жена рассказывала, про свою знакомую, Люську. Кто-то из мужиков настучал на нее в ОБХС. Ну, значит, приезжает инспектор, а она пива на десять рублей не продала. Что делать? Этот чувак у нее за спиной стоит. У Люськи навара чистоганом на две сотни набралось. И ты прикинь, чё она придумала: мелочь, прямо в кружки! Тут первый дяди Вовин друган говорит: «Может на эту Кошкареву тоже стукануть? Хоть деньги назад вернем!» Только дядя Вова его быстренько загасил: «Вернешь… Да у нее все схвачено. Говорят, Кошкаревский зять в райисполкоме работает».

Когда Максим закончил, в сенях загрохотал очередной разудалый хит Апиной:

– Какие на фиг валенки? – возмутился юный любитель пива. – Пускай этот чокнутый Зайцев и дальше шьет на своих бабок. Не, Юдашкин круче. Я как-то видел у него на показе по ящику малиновый пиджак вот с такой золотой цепью. Сейчас все бизнесмены в таких ходят. Крутяк!

Митя скромно промолчал. Его больше бы привлекла средневековая древнерусская кольчуга, сверкающая из-под разреза багряного плаща.