Возвращение помещика. Часть третья

Переступив порог комнаты, Митя увидел два высоких окна. Солнечный свет ровными полосами ложился на зеленый деревянный стол и, покрытый блестящим лаком, сервант.

Посадив гостя на диван, Анфиса попросила Аленону:

– Ты бы поухаживала за парнем!

Девушка отчего-то нахмурилась и сжала губы. Это развеселило мачеху. Уперев руки в бока, она воскликнула:

– Только посмотрите на нее, если бы отец пришел, сразу забегала бы!

Митя почувствовал жгучий стыд за то, что стал свидетелем семейной сцены, и принялся тупо считать черные и бордовые полосы на половике.

Через несколько минут Аленона принесла блестящий, как ртуть, самовар, и началось чаепитие. Кроме хлеба с маслом на столе очутилась сковородка с яичницей и, разрезанное на дольки, зеленоватое от укропа сало.

Аленона ела мало, Анфиса только прихлебывала из чашки. Митя старался брать всего понемногу, чтобы не обидеть хозяев и не показать себя обжорой. Однако ему с трудом удавалось сдерживать аппетит. Ложка так и тянулась к шкворчащим ярко-желтым, как цыплячий пух, желткам, окруженным лепестками белков с крупными кусочками поджаренного лука. Анфиса не скрывала своей радости и, будто нарочно, подвигала к Мите все, что было. При этом она громко рассказывала о соседях:

– Лодыри! Ни кола ни двора: ходят в окно, как в дверь, вместо масла – маргарин. Сам инвалид, жена – пьяница. В прошлом августе, смотрю, кто-то в нашем огороде картошку копает. Отправила своего. Через десять минут возвращается, улыбка до ушей: «Да это Варвара Разуваева. Я ей два ведра набрал». Меня чуть Кондратий не хватил. Тоже мне, миллионер нашелся. «Сейчас схожу, – говорит, – помогу донести, а то она чего-то поддатая с утра». Тут у меня как пелена с глаз. Вот оно что, значит, кобель…

Аленона нарочито громко стукнула чашкой об стол. Тонкие бескровные губы Анфисы сложились в злую усмешку.

– Что, правда глаза колет? А ты послушай, может быть, не так будешь своего папочку защищать!

Она вновь обратилась к Мите.

– О чем я? А, об этих Разуваевых. Я тут сразу напрямик Косте: «Знаю, куда собрался, опять к Розе, Варвариной дочке, этой малолетней проститутке!» Он набычился, подумала – врежет, как в прошлый раз: до сих пор передний зуб шатается!

Губы Анфисы приоткрылись, нижняя челюсть выпятилась вперед, и Мите тотчас расхотелось есть.

Довольная произведенным впечатлением, женщина продолжила метать перуны:

– Но ничего, обошлось. Сдрейфил, поди, видно еще не все мозги пропил. Если бы не Роза, был бы клад, а не мужик. Ух, чтобы я сделала с этой дрянью! Туда-сюда, и все своими голыми ножищами сверкает. Юбка – одно название, носовой платок и тот больше!

Аленона поднялась из-за стола. Анфиса недовольно надулась.

– А где спасибо мама? Или я для тебя пустое место?

– Спасибо.

– Понятно. Еще одна блудница на мою голову растет.

Девушка вспыхнула, и ее тонко очерченные, чуть пухлые, собранные, словно лепестки в бутоне, губы дрогнули.

– Не говори так обо мне! – сказала она пугающе серьезным голосом.

Анфиса вздрогнула. Чашка выскользнула из ее рук и упала на пол, расколовшись на половинки.

– Дрянь, что ты наделала!

Не тратя времени на пререкания, Аленона быстренько сходила за веником и подмела осколки. Анфиса неожиданно подобрела. Загадочно улыбнувшись, она поманила к себе падчерицу.

– Ты не обижайся на меня, старую, я же тебе добра хочу, поэтому ругаю.

Аленона покосилась на Анфису. Женщина достала из кармана халата костяной гребень.

– Поди-ка сюда.

Девушка села спиной к мачехе, устремив задумчивый взгляд в выключенный экран черно-белого «Горизонта». По деревенскому обычаю, он был завешан кружевной салфеткой.

Анфиса принялась расчесывать Аленону. Теперь с ее языка слетали исключительно одни комплименты:

– Чудо, а не волосы. Из таких только шиньон делать. А у этой Розы что? Если всю краску смыть – глиста глистой. Ни рожи, ни кожи, а ты вон у меня какая. И не подумаешь, что еще в школе учишься, хоть сейчас замуж! Глаза большущие, черные, подводить не нужно. Жгут, как угли!

Неожиданно в голосе Анфисы зазвучали жалобные нотки:

– Я ведь тоже хоть куда была, а теперь – высохла. Пройду, мужики не обернутся. И за что нас с Зоей только Юмо1 наказал? У всех свои молодые люди, а у меня – падчерица. И хотя бы слово благодарности за то, что учу уму-разуму. Не зря в народе говорят – дочка выросла, у матери красоту украла.

– Если я что-то украла, то только у родной матери, – сказала Аленона.

Анфиса, побелев от гнева, швырнула гребень на пол.

– Ну и мразь! Я с тобой как с настоящей дочерью, а ты?!

Глаза Аленоны сделались неестественно-блестящими, как сгоревшие в костре кусочки пластмассы. Не обращая внимания на падчерицу, Анфиса распахнула окно и закричала проходившей по улице девушке:

– Роза, милая, хочешь, я тебе кое-что подарю?

Когда Анфиса обернулась к Аленоне, в ее руках ничего не было.

– Ну, что теперь скажешь, Валеркина подстилка?! Думаешь, я не знаю, почему ты все вокруг этого оболтуса крутишься? Мечтаешь, как к нему под одеяло залезть?

Лицо Аленоны покрылось пунцовыми пятнами.

– Сумасшедшая истеричка, – сказала она и, громко хлопнув дверью, вышла во двор.

– Слышал?! – взвизгнула Анфиса. – И за что? За то, что я так нарочно сказала, чтобы она хоть чуточку научилась уважать старших.

Митя открыл рот, чтобы вступиться за свою подружку, но Анфиса опередила его. Она сходила за занавеску и вынесла целый рулон материи.

– Возьми. Твоя мать еще прошлым летом заказывала.

Пробормотав слова автоматически-дежурной благодарности, Митя, шатаясь под тяжестью ноши, вышел на улицу. Чтобы перевести дух, он сложил рулон на скамейке и вдруг увидел забытую Аленоной тетрадь. Митя осторожно, словно это была бомба с часовым механизмом, перевернул обложку.

Тетрадь открывало сделанное синими чернилами четверостишие:

Для того чтобы читатель не сомневался в его истинности, сбоку был приклеен высохший, раскрашенный красным фломастером, лепесток мальвы. На следующей странице, слева, Митя увидел рисунок медицинского градусника, под которым было написано: Любовь – это два дурака с повышенной температурой. Справа находилось, сопровождаемое миниатюрными картинками, стихотворение под интригующим названием

Митя хотел закрыть тетрадь, как вдруг из нее выпал, надписанный шариковой ручкой, пожелтевший, словно осенний лист, конверт «АВИА-ПОЧТЫ». Бережно подобрав находку, Митя прочитал:

Куда: Ревнующая область, Страдающий район, г. Любви, ул. Влюбленного, Дом Тоскующий, кв. Свиданий. Кому: Самому дорогому человеку.

Когда Митя распечатал конверт, из него вылетел сонный жучок. Насекомое сделало два круга над головой своего избавителя и с густым треском рвануло вперед.

Молодой человек положил тетрадь обратно с намерением вернуться к себе домой, но тут вышла Аленона.

– Так ты… дружишь с Валеркой? – не выдержав, спросил Митя.

Аленона сделала нетерпеливую гримасу.

– Да он меня ненавидит! Еще с детства.

Митя вздохнул, чувствуя, как снова в нем расцветают доверие и любовь к девушке.

– Ты свою тетрадь на скамейке оставила.

– О… точно. Хочешь, вместе за водой к ключу сходим?

Через пять минут они уже спускались по крутой, огороженной с обеих сторон крапивой и репейником, тропинке.

Ключ бил прямо из толщи горы. Прозрачная, будто жидкое стекло, вода вытекала из воткнутого в землю запотевшего танкового ствола. Не снимая коромысла с плеч, Аленона принялась по очереди набирать ведра. При этом с ней бы не смогла сравниться никакая манекенщица на подиуме. Сначала девушка встала вполоборота к Мите, немного согнув в колене левую ногу. Потом, ненадолго, спиной и, наконец, опять вполоборота, повернувшись другим боком. Митя смотрел во все глаза и не мог понять, как из просто девочки Аленона расцвела в настоящую красавицу.

1 Юмо – обозначение верховного бога, впоследствии христианского Бога, в языке и верованиях марийцев.

2 Стихи Ирины Жигулевой.