Чайник-генерал и прочая кухонная инфантерия

Блескучий он чрезвычайно. От сего негодника или угодника и ослепнуть впору. А что ему? Любуется собою, а значится нарцисс ещё тот. Со всех боков его округлых – зеркала кривозеркалья. Рожи там расплюснутые чьи-то видны. И нос его неестественно торчит, словно изогнутый водопровод, или же прямой как... штангенциркуль, пистолет-ракетница. Но всё едино. Он, поди, важный господин всей кухни. Самый первый просыпается. Когда его брюхо наполнено водой и дают ему обогрев, вот тут он пускается во все тяжкие: песнопения, бурчания, сопения. Будто и не чайник вовсе, а зверюга с острова доктора Моро. Отчего сразу видно – кто в доме хозяин! И кто командует парадом.

– Равняйсь! Смирно! Бутерброды мажь! Масла не жалеть. Колбасу в два слоя, –­­ урчал во весь голос он. – Заваривать с мелиссой и ромашкой. И никаких возражений.

– Ты что там бухтишь, пузатый? ­–­­ спросила его эмалирования кастрюля.

– Не твоё кастрюлье дело! – срезал чайник сиплым голосом. Внутри у него уже клокотало.

– Грубиян, однако!

– Какой есть!

Случались временами тёрки. Туда-сюда носились ложки, вилки. Вернее, их кто-то носил. Отсюда столько звучного лязганья. Лязг, шум чем-то походил на топот шагов рядовых солдат в колонне, и ступали они по жиже грязи. Выходил почти звон-трезвон. Столовые приборы тоже в некотором роде – солдаты, оловянные солдатики. Как только голод подкрался – сразу в крик: «Где моя большая ложка?». Им что? – не привыкать. Рядом с ними, безусловно, в сержантском чине ­– нож. Уж, он остёр на язычок – любит командовать, горланить на отделение, взвод – на ложечки, вилки и прочие недомерки «низшего сословия». Нож, кажется, всегда за ними приглядывает, потому как завсегда рядом.

Тут же рысью скачут. Кавалерия, понимаешь ли. Кони белые. Кони в яблоках. Как они, в быстром натиске, захватывают стол. Загляденье! А кто ж такие? Да, тарелки же – они бездумные, прожорливые, чумазые.

– Ух, курочка с поджаркой. Чесночок так и тает во рту. Вишенка-дробинка, долька апельсина, растекающийся сыр, – жадно верещала тарелка.

– А салатик с шампиньонами в итальянской деревенской сметане. Спаржа. Несколько стручков приятно хрустят. Нет, явно праздник желудка, – голосила вторая. Они все говорили и говорили: за себя и за человеческих существ. И за того с огромным пузом, похожего на пивной бочонок.

Кружки-подружки, стаканы и рюмки, видимо, сброд ещё тот. Наверное, самый инфантильный народец в этой королевской рати. Привыкли закладывать за воротник, и мудрствовать при распитии душистого чайку, что затянется на целый день и больше. Им спешить незачем и некуда. Вяз за окном уж кажется сном, им и верить не пристало. И солнце уж пусть будет карликом с горбатым носом. И день незаметно улизнёт в свой уголок. Время, что в цепях громоздких, и то не у дел. И трогать сию компашку не хочется.

А чайник всё бузит, ворчит, распыляясь во все стороны. Где отмашку даст, сигнализируя о действии. Аль чихнёт при очередном «наполнении». Его адъютант – заварник, снова ходит по кругу, наполняя чашки тонизирующим напитком. Суетной товарищ!

– А может нам рвануть куда-нибудь туда?.. Где нет этого бессмысленного скопища людей. Нет перекошенных лиц. И как же нам надоело собираться в одной куче… в раковине. Со стороны мы возможно похожи на гору трупов, что лежат без мало-мальского движения и несколько часов кряду. И всем на нас наплевать. И как же надоели эти рыжие-усатые, что по нам елозят туда-сюда, не проявляя чуточку уважения. Скоты – они! Что с них взять!

Эх, выйти бы на раздолье… на простор, где полоской дрожит горизонт.

Об этом пожалуй, помышлял каждый…