Писатель Валентин Распутин и краеведение. Часть четвертая

Часть 4. Дружба «Уфа – Иркутск»: Валентин Распутин и Михаил Чванов.

В 2002 году вживую Валентина Григорьевича увидел тот человек, благодаря инициативе и активному участию которого в стране появилась Всероссийская литературная премия имени С. Т. Аксакова. Речь идёт о Михаиле Андреевиче Чванове – русском писателе и народном писателе Республики Башкортостан, публицисте, общественном деятеле, Заслуженном работнике культуры Российской Федерации, Почётном гражданине Уфы.

После знакомства писателей в 2002 году на земле башкирской между ними завязалась дружеская переписка. Так Михаил Андреевич писал о Валентине Григорьевиче в статье «Совесть России» (от 24.07.2016), это его реакция на вести о смерти друга-писателя:

«На столе передо мной программка Иркутского театра Юного зрителя. Спектакль «Прощание с Матёрой». На ней рукой Валентина Григорьевича Распутина: «Приезжай, Миша, в Иркутск ещё, а я приеду в Уфу. 7 октября 2003 года». Приехав в Уфу на церемонию вручения ему Аксаковской премии, он подарит мне свою книгу «Сибирь, Сибирь…» в соавторстве с фотохудожником Борисом Дмитриевым с надписью «Мише Чванову дружески, в надежде на сибирские встречи». Так мы поочередно ездили друг к другу. Впрочем, в Уфу он приезжал не ко мне, а к Сергею Тимофеевичу Аксакову.

Его отличала великая скромность. Однажды на каком-то большом общественном форуме, кажется, на одном из съездов Всемирного Русского Народного Собора в своём выступлении я назвал его великим русским писателем, в перерыве он резко отчитал меня за это, наверное, никогда я не видел его таким возмущённым: «Не нам с тобой судить…». Несмотря на многолетнюю дружбу, я долго не мог перейти на «ты», что его раздражало.

Не скрою, с большим трудом, как и в свое время Василия Ивановича Белова, ставшего первым лауреатом Всероссийской Аксаковской литературной премии, мне удалось уговорить Валентина Григорьевича приехать на Международный Аксаковский праздник, даже они поддались лжи, усердно выливаемую в 90-годы на Башкирию, как на рассадник сепаратизма и антирусских настроений.

Приехав, он, как и В. И. Белов, полюбил Башкирию и, несмотря на чрезвычайную занятость, болезни и на то и дело сваливавшиеся на него беды, он приезжал ещё несколько раз. Он полюбил Уфу, завидовал её новостройкам, в противовес Иркутску, где строительные краны тогда были большой редкостью, любил после Торжественного Аксаковского вечера в Аксаковском народном доме в одиночку наедине со своими мыслями в сумерках под шорох листопада обойти дом, в котором Сергей Тимофеевич Аксаков провел своё раннее детство.

Два человека, которые «сломали» мою жизнь, выбили ее вроде бы из сложившегося в мои тридцать с немногим лет течения жизни. Это – великий Печальник Славянства, президент Международного фонда славянской письменности и культуры, духовного восприемника созданного И.С. Аксаковым Московского славянского комитета, сыгравшего огромную роль в освобождении Болгарии, Сербии и Черногории от 500-летнего османского ига, выдающийся скульптор Вячеслав Михайлович Клыков, положивший свою жизнь, как и И. С. Аксаков , на попытку духовного объединения разорванного славянства перед нынешними и грядущими общими бедами. Другое дело, нужно ли это было славянству, которое ещё в древности почему-то разбежалось сначала на южных, западных и восточных славян, потом каждая ветвь снова разделилась, и по сей день славянство все делится и делится, порой в кровавых «братских» междоусобных разборках, а некоторые братья-славяне вообще пытаются отказаться от славянства, как от заразной болезни, придумывают себе на уровне шизофрении мифических предков, вроде укров. Будучи неисправимым идеалистом, Вячеслав Михайлович Клыков сгорел на славянской идее. Глотая горечь братского славянского раздрая и постепенно освобождаясь от сидящего внутри меня славянофила, я проеду и пройду с Клыковым и уж без него по славянским странам, стану свидетелем, как спасённые Россией по зову И. С. Аксакова братушки-болгары будут бегать по Русскому проспекту в Софии с транспарантами «Лучше турки, чем русские», и 500-летнего турецкого ига, оказывается, не было, освобождая от которого Россия положила на чужих полях сражений почти 300 тысяч своих солдат и добровольцев, в школьных болгарских учебниках уже будут писать, что было ничто иное, как «благотворное турецкое присутствие». При мне на памятнике Алёше-освободителю в Пловдиве будут малевать черной краской: «оккупант», а супердемократическая газетёнка с так знакомым нам ленинским названием «Искра» выйдет со статьёй «Кирилл и Мефодий – греческие агенты, внедрённые в болгарское самосознание». Я окажусь в пекле страшной межславянской войны в Югославии, где защищая одних славян от других, снова сложат головы русские добровольцы, а под занавес ее братушки-болгары радостно предоставят свои аэродромы под самолеты НАТО для удобства бомбежек сербских городов… Кстати умер И. С. Аксаков – не выдержало, разорвалось больное сердце – от вести, что только что освобождённые Россией от турок болгары и сербы начали войну между собой. О сегодняшнем славянском братстве умолчу.

Второй человек, кто «поломал» мою судьбу, изменил её вектор – Валентин Григорьевич Распутин, не менее великий печальник Земли Русской. Наверное, у него не менее, чем у Клыкова, болела душа по братьям-славянам, и друзей среди братьев-славян было у него не меньше. Но он полностью был согласен с выводом И. С. Аксакова, который тот сделал и выразил в письме к родным из Черногории во время путешествия по славянским землям, вывод, который, как никогда злободневен сегодня: «Я вообще убедился, что только одно есть действительное средство поднять славянский дух в прочих угнетенных племенах, – это чтобы сама Россия стала Русью: этот один факт, без всякого вмешательства политического, без всякой войны, оживит и направит на путь дух прочих онемеченных, объитальяненных, офранцуженных, отуреченных племен славянских…». Обжёгшись на идее славянского единения, Валентин Григорьевич напишет горькую стать. «Что дальше, братья-славяне?», он скептически относился к моей «славянофильской» болезни: «Зря убиваешь время. Достоевский всё сказал по этому поводу. Надо восстанавливать Россию!». И, руководствуясь этим постулатом, В. Г. Распутин свою жизнь положил на то, чтобы Россия стала Русью. Тогда стрелка духовного компаса братьев-славян сама собой твёрдо развернётся на Россию, а не будет метаться растерянно из стороны в сторону, а то и вертеться по кругу, как это бывает с компасом на Северном полюсе.

Не помню уже, когда и где, но, точно, на одном из первых праздников славянской письменности и культуры в 80-е прошлого века, который мы: Международный фонд славянской письменности и культуры и Союз писателей России (зачинателем праздника в России в свое время был опять-таки И. С. Аксаков) тогда возрождали, и инициаторами и знаменами его были Клыков и Распутин, власть только потом присоединилась к нему, сделав его официально номенклатурным, я, выбрав момент, подступил к Валентину Григорьевичу:

– Приближается 200-летие со дня рождения Сергея Тимофеевича Аксакова, которого до сих пор мы стесняемся назвать великим писателем. Ну, может, отметят юбилейным вечером в ЦДЛ или Доме союзов, а дальше – до следующего столетия? А его сыновья: Иван, Константин, на которых повешен ярлык: «славянофилы», это у нас ныне вроде ярлыка «враг народа». Нужно создать какой-то общественный комитет, который поставил бы во главу угла своей деятельности – возвращение России этих славных имен, что они не только прошлое, но и настоящее, и тем более будущее России… Может быть, Вы возглавите такой комитет или общество?

– А почему всё должен возглавлять я? — неожиданно резко спросил Валентин Григорьевич.

– Ваш авторитет…

– Аксаковы – сами по себе авторитет, — прервал он меня. — Создай!.. И возглавь…

Уже позже, остыв, он подошёл ко мне:

– Ты прости, что я так резко. Но все ко мне с одним и тем же: возглавь, создай, реши, помоги…. Если возглавлять, значит, надо, засучив рукава, работать, а роль свадебного генерала я не приемлю, и я не семижильный, один только Байкал почти все силы у меня отбирает. Приходить обивать пороги. И не очень-то ко мне прислушиваются… Аксаковы – дело святое, начни. А Иван Аксаков нами ещё не прочитан, в некоторых вещах он глубже Достоевского. Это – глыба. Какая потребуется от меня помощь, обращайся…

С тех пор прошло почти тридцать лет. И ордена у меня есть: и государственные, и церковные, и престижные премии, но главной наградой для меня было и, наверное, останется, когда Валентин Григорьевич приехав на очередной, уже Международный Аксаковский праздник, совпавший с 10-летием созданного мной со своими единомышленниками Аксаковского фонда, в книге отзывов и пожеланий напишет: «Из всех фондов, которые я знаю, Ваш весь на виду – делается так много и открыто. С такой любовью и радением, что берет добрая зависть: можем, умеем, делаем не для себя и своего круга, а для России, для ее будущего…» (К тому времени уже стал первым лауреатом Всероссийской литературной премии им С. Т. Аксакова, учреждённой по инициативе Аксаковского фонда, Василий Иванович Белов, был создан Аксаковский историко-культурный центр «Надеждино», в который вошли восстановленный из руин Димитриевский храм, возрожденный на пепелище усадебный дом, в котором был открыт музей семьи Аксаковых, рядом встала школа народных промыслов, в Уфе была учреждена Аксаковская гимназия, Уфимским горсоветом были учреждены пять Аксаковских студенческих премий, Аксаковские дни прошли в Москве, в Белоруссии…) А на подаренном мне двухтомнике напишет: «Михаилу Чванову от автора — с радостью, что есть на Руси такой человек, показавший, что и воин не один, и поле не одно…»

У всякого человека есть совесть, только у одних она спит или убита, у других – она объемнее человека, в котором зародилась или которого для особой цели выбрал Бог, или наказал ею, потому что нелегко с ней жить, потому что она становится совестью и тех, в которых она чуть теплится. Валентин Григорьевич Распутин был совестью не только умирающего Союза писателей России, сообщества людей, претендующих на совесть России, но у многих, из которых у самих проблемы с совестью, но есть, часто не соответствующий таланту и мирским делам, избыток гордыни. Валентин Григорьевич был совестью всей России. И славянского мира тоже, в трудные, роковые для себя годы славяне вспоминали о нем, тоже просили: помоги, возглавь, спаси… В страшные 90-е годы Новой Русской Смуты дух русского, российского народа поддерживали два светоча: писатель Валентин Григорьевич Распутин и иерарх Русской Православной Церкви митрополит Петербургский и Ладожский Иоанн, страстные книги-проповеди которого, похожие на статьи Распутина, по сей день под негласным запретом официальной Церкви, она как бы извиняется за резкость и публицистичность их, призывающих не только на молитву, но и на борьбу с захватившим страну злом. Валентин Григорьевич Распутин никогда не перекрашивался. В советское время, когда, уничтожая русское, утверждалась некая советская общая национальность, он был принципиально русским, за что его, мягко говоря, недолюбливала власть и так называемая советская интеллигенция, состоящая преимущественно из представителей «малого народа», назначившего себя, как мечтал Ленин, мозгом и совестью большого русского и всего российского народа. В постсоветское время, будучи по-прежнему русским, Распутин принципиально не отказался от принадлежности к реликтовому советскому народу, который, перемолов навязанное зло, остался русским и был далеко не худшей частью человечества».

Писал башкирский литератор и общественник и о малой родине Валентина Распутина.

«Одна из самых горьких потерь – под ликованье фанфар ушла под воду рукотворного моря его родная деревня Аталанка. В громадьё планов по строительству счастливого будущего страны она никак не вписывалась. Что касается её тихих жителей: лес рубят, щепки летят, и полетели щепки от топора в разные стороны. В судьбе родной затерянной в сибирской тайге деревни, в гибели сотен тысяч других русских деревень, не обязательно затопленных водой рукотворных морей, а исчезающих в результате так называемого укрупнения неперспективных деревень, Распутин зримо увидел будущую вселенскую трагедию России, которую по дури или сознательно отрывают от корней. словно кто-то целеустремленно и упорно осуществляет в одних случаях под звон фанфар, в других втихую план уничтожения сельской коренной России.

Пришёл ко мне однажды земляк, башкир, – а для меня все русские, кто болеет за Россию, – молодой учитель истории, с идеей поставить памятные или, скорее, поминальные кресты на территории нашего района на месте умерших, погибших, или, точнее, сознательно убитых русских сел, деревень и хуторов. Почему-то болела у него, башкира, душа по ним – видимо, глубинным нутром понимал он, что вслед за русскими придет конец и его, башкирским деревням».

Михаил Чванов приезжал в гости к Валентину Распутину, любовался красотой Байкала, сидя плечом к плечу с сибиряком, даже побывал на малой родине друга.

«Валентин Григорьевич повёз меня в его Усть-Уду, которая в какой-то степени заменила ему затопленную Аталанку, как оказалось, для инспекторской проверки, как были израсходованы деньги. Он пытался мне вручить нечто вроде финансового отчёта, разные там счета и накладные, я решительно отказался и предложил в качестве отчёта сфотографироваться на память на фоне свежего сруба. Последнее время я редко бываю в Москве. Минувшей осенью, будучи в Москве пролетом в Пятигорск на Международный литературный форум «Золотой витязь», я планировал навестить Валентина Григорьевича, в его телефонных звонках было все больше и больше печали: Но в Союзе писателей мне сказали, что он где-то в подмосковном санатории, и я не стал звонить ему на домашний телефон, хотя было чувство, что нужно было позвонить. Вернулся в Уфу, не заезжая в Москву: лишь переезд из аэропорта в аэропорт. И вдруг его звонок: «Я узнал, что ты на днях был в Москве. Я знаю, тебе сказали, что меня не было в городе. А я как раз на день приезжал. Жалко, встретимся ли ещё…»

Я пытался его успокоить: в следующий раз обязательно заеду. По зиме специально приеду.

Следующего раза не получилось…»

Статья писателя Михаила Чванова гораздо объёмнее, чем этот предложенный вниманию читателей отрывок. В ней мысли, воспоминания, боль. Он опубликовал материал в открытом доступе в интернете – на своём личном сайте. Там же можно найти письма, которые Валентин Распутин с 2002 года писал своему другу и единомышленнику из Республики Башкортостан. Однако всё это, к сожалению, осталось «за скобками» восприятия сибиряков. Поэтому работа, проведённая мной и моими помощниками из села Надеждино, городов Белебея и Уфы, была не зря. Её результаты – издания, письма, фотографии, эта статья – всё будет предоставлено в дар музею В. Г. Распутина города Иркутск, чтобы научные сотрудники расширили знания о башкирских связях писателя и смогли донести новую информацию до посетителей учреждения культуры. Возможно, в музее – на «линии жизни» Валентина Распутина – появятся новые периоды: 2002 год (год участия писателя на Аксаковском и Цветаевском праздниках в Республике Башкортостан) и 2005 год (год получения Всероссийской литературной премии им. С. Т. Аксакова в Уфе).

Межрегиональные и заграничные поездки и связи наших знаменитых соотечественников – это целый пласт работы для краеведов, литературоведов, историков. Это то, что может обогатить и укрепить связи между нами, современниками. И какая-то символичность видится мне в том, что этот краеведческий проект о башкирских связях писателя-сибиряка возник в преддверии 2026 года, объявленного Президентом РФ Владимиром Путиным Годом единства народов Российской Федерации.

Завершились ли мои краеведческие исследования? Сомневаюсь. Стоит только начать интересоваться этими «ниточками», которыми связана от края до края наша страна, как обнаруживаешь новые и новые. Краеведение похоже на путешествие в прошлое, только без машины времени, а с помощью библиотек, музеев, бесед с современниками. И пока я, жительница Башкортостана, нахожусь в байкальской столице – городе Иркутске, буду искать новые «ниточки» между этими двумя территориями моей страны.